Он был красив.

Она думала об этом раньше, мельком, краем сознания, но сейчас — в полном утреннем свете, в парадном, перед тем, как выйти в город, — это было просто фактом, который нельзя было не заметить. Высокий, тёмный, с шрамом, который делал его лицо не изуродованным, а отмеченным — как бывают отмечены люди, пережившие что-то настоящее. Белые глаза в этом свете казались чуть светло-серыми.

— Ты готова, — сказал он. Не вопрос — он услышал её шаги на лестнице и знал.

— Почти, — сказала она. — Скажите мне, что вы слышите.

— Что?

— Снаружи. Что слышите прямо сейчас?

Он помолчал секунду.

— Розмарин, — сказал он. — Ветер с севера. Лошади у соседнего дома. Отдалённый колокол — это башня Тавора, значит, нам ещё двадцать минут.

— Вы готовы, — сказала она.

Тихая пауза.

— Да, — сказал он.

Они вышли вместе.

Резиденция имперского посланника Тавора была в пяти минутах пешком — Алина шла справа и чуть впереди, что было их молчаливым договором, установившимся само собой: она первой замечала ступени, пороги, людей, которые шли навстречу, и направление её шага было для него подсказкой без слов. Никто, смотревший со стороны, не видел ничего, кроме двух людей, которые идут рядом.

Тавор принял их в рабочем кабинете — просторном, заваленном бумагами, с запахом воска и чернил.

— Лорд Аш'Дар, — сказал он, вставая. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Тавор, — ответил Каэрн, и Алина увидела, как посланник секунду смотрит на его лицо с той осторожной внимательностью, с которой смотрят, когда проверяют слухи.

Она встала справа, руки сложила спокойно — не сцепленными, это выдало бы напряжение.

— Ваша целительница, — сказал Тавор, кивая ей.

— Алина Светова, — сказала она.

— Дальние земли?

— Очень дальние.

Тавор посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось для простой вежливости, и она поняла, что он умный — гораздо умнее, чем выглядит за своими бумагами, — и что он что-то замечает. Может быть, акцент. Может быть, что-то в манере держаться, которая была не совсем здешней.

Он не сказал об этом.

Разговор с Каэрном был деловым — совет, протокол, обязательства. Алина стояла рядом и делала свою работу: тихий шёпот справа, когда Тавор двигался —он встал, теперь к окну, смотрит на вас;Достал бумаги, читает;Улыбнулся — но глаза нет. Каэрн реагировал безупречно — поворачивался чуть в нужную сторону, держал взгляд на уровне голоса, ни разу не промахнулся.

Двадцать минут.

Потом они вышли на улицу, и Алина выдохнула — медленно, чтобы не показывало — и сказала:

— Нормально.

— Он что-то заметил, — сказал Каэрн тихо.

— Может быть. Но не сказал. — Она помолчала. — Он осторожный человек. Осторожные люди не говорят того, в чём не уверены.

— Это не делает его безопасным.

— Я знаю. Но пока — нормально.

Они шли по улице с розмарином, и Алина думала, что, кажется, запах действительно немного помогает.

Лорд Дейрн принял их в полдень.

Это был старый человек — очень старый, лет восьмидесяти, с лицом, на котором прожитое легло честно, без попыток убрать складки и тяжесть. Он встал им навстречу медленно, опираясь на трость, и Алина сразу поняла: этот человек привык, что ему уступают, а не он уступает.

— Каэрн Аш'Дар, — сказал он. — Ты стал совсем нелюдимым.

— Дела в землях, — сказал Каэрн.

— Дела в землях, — повторил Дейрн без иронии, но с той интонацией, которая означала, что он в это не верит, но вежлив достаточно, чтобы не говорить вслух. — А это кто?

— Алина. Целительница.

Дейрн посмотрел на неё — долго, с той стариковской прямотой, которая не стесняется изучать.

— Целительница, — повторил он. — Из дальних земель, судя по виду. У вас там все такие — прямые?

— Стараюсь, — сказала Алина.

Дейрн хмыкнул — не неодобрительно.

— Садитесь. Оба.

Они сели, и Алина заняла позицию — справа и чуть ближе, чем обычно, потому что Дейрн говорил тихо и периодически кашлял, что создавало паузы, которые она должна была заполнять быстро.

Разговор шёл о совете, о распределении земель на севере, о каком-то старом военном договоре, который несколько лордов хотели пересмотреть. Алина следила за Дейрном, шептала, переводила пространство в слова, — и одновременно думала, что это странно и странно хорошо: быть здесь, в этом кресле, рядом с этим человеком, в этом городе за семь тысяч километров от Саратова или за семь тысяч лет — она не знала точно, как измерить расстояние между мирами.

На двадцатой минуте Дейрн закашлялся — сильнее обычного, с той задержкой, которую Алина узнала по первым секундам: не обычный кашель. Что-то в груди.

Она наклонилась чуть вперёд, прежде чем успела остановить себя.

— Это давно? — спросила она.

Дейрн посмотрел на неё. Потом — на Каэрна. Потом снова на неё.

— Что давно? — спросил он.

— Вот этот — с задержкой. Это не горло.

Пауза.

— Месяца три, — сказал Дейрн. С интонацией человека, которого несколько месяцев не спрашивали о его самочувствии напрямую.

— Врача видели?

— Видел. Говорит — возраст.

— Возраст — не диагноз, — сказала Алина. — Если хотите, я посмотрю. Не сейчас — сейчас неудобно. Но если хотите.

Дейрн смотрел на неё с выражением, которое она не сразу расшифровала. Потом — неожиданно — усмехнулся. Не широко, уголком рта.

— Целительница из дальних земель, — сказал он. — С прямым взглядом и без реверансов. — Он покачал головой. — Где ты её нашёл, Каэрн?

— Она сама нашлась, — сказал Каэрн.

— Уже второй раз слышу этот ответ, — пробормотал Дейрн и снова закашлялся, на этот раз тише. — Хорошо, целительница. Приходи завтра утром. Посмотришь.

Алина кивнула.

Каэрн ничего не сказал, пока они не вышли на улицу.

Потом сказал:

— Ты нарушила протокол.

— Я знаю, — сказала она.

— Это была рабочая встреча.

— Я знаю. Но у него кашель с задержкой, а это бывает только при двух вещах, и обе требуют внимания. Я не могла молчать.

Молчание.

— Он тебе понравился, — сказал Каэрн.

— Он честный человек, — сказала Алина. — Это видно.

— Ты это видишь за двадцать минут?

— Иногда за пять.

Он молчал ещё немного, пока они шли по розмариновой улице.

— Дейрн будет на совете, — сказал он наконец. — И теперь будет тебя помнить. Это не плохо.

— Я рада, — сказала она.

— Но больше так не делай без предупреждения.

— Постараюсь.

— Это не ответ.

— Я знаю.

Он вздохнул — коротко, почти неслышно, — и что-то в этом вздохе было такое человеческое и такое знакомое, что Алина невольно улыбнулась — в сторону, чтобы он не услышал по голосу.

Ужин в резиденции был тихим.

Герт накрыл на двоих, поставил вино, которое Алина попробовала и решила, что это лучшее, что она пила в жизни — тёмное, чуть пряное, с послевкусием, которое держалось долго. Они ели почти молча, и это молчание было хорошим: они оба думали об одном и том же, и говорить было не нужно.

Потом Каэрн сказал:

— Завтра вечером — совет. Там будет Сейрин.

— Я знаю.

— Он будет искать возможность поговорить с тобой отдельно.

— Я буду держаться рядом с вами.

— И всё равно найдёт. — Пауза. — Не говори ему ничего о том, что происходит между нами.

Алина подняла взгляд.

— Что именно происходит между нами? — спросила она тихо. Не кокетливо, не провокационно. Честно.

Долгое молчание.

Каэрн держал бокал, и пальцы его чуть сдвинулись по ножке — едва заметное движение, которое она уже умела считывать как замешательство.

— Не знаю, как это называется, — сказал он наконец.

— Я тоже, — сказала Алина. — Но Сейрину я ничего не скажу. Обещаю.

Он кивнул.

Потом — неожиданно, без предисловий:

— Алина. Ты хорошо держалась сегодня.

Она смотрела на него — на этот профиль, на эти белые глаза, на шрам в свете свечи — и думала, что он говорит это так, как говорят «спасибо» люди, которые не привыкли говорить «спасибо». Прямо, без украшений, потому что украшений нет.