Он поднял на неё взгляд — белые, незрячие, точные — и долго молчал, прежде чем ответить.

— Я не знаю, — сказал он наконец, и в этом «не знаю» не было уклонения. Это было честно, по-настоящему честно, потому что мог бы сказать «да» и это ни к чему бы не обязывало, а сказал то, что думал. — Я давно никому не доверял.

— Почему?

— Потому что последний человек, которому я доверял полностью, — Он остановился. — Это оказалось неверным решением.

— Сейрин?

Долгая пауза.

— Возможно.

Алина поставила кружку.

— Слушайте, — сказала она. — Я понимаю, что у вас есть основания быть осторожным. Я понимаю, что я — незнакомый человек из другого мира, и у меня нет здесь ни имени, ни репутации, ни истории. — Она смотрела на него прямо, хотя он этого не видел. — Но я также понимаю, что доверие не начинается с уверенности. Оно начинается с решения. Вы сами должны решить.

— Я знаю, как начинается доверие, — сказал он сухо.

— Тогда вы знаете, что я жду не гарантий. Просто — решения.

Он молчал.

Она взяла хлеб, отломила кусок, съела. За окном небо начинало светлеть — медленно, неохотно, как каждое утро здесь. Она уже привыкла к этому небу. К тому, как оно светлеет — не розово, как дома, а серебряно.

Она поймала эту мысль —как дома— и не дала ей развиться.

— Я решил взять тебя на совет, — сказал Каэрн наконец. — Это уже решение.

— Это разумное решение, — сказала Алина. — Я спрашиваю про другое.

Молчание.

— Да, — сказал он тихо. — Я тебе доверяю. Пока. Частично.

— Этого достаточно, — сказала Алина и почувствовала, как что-то тёплое и несложное прокатилось по груди. — Спасибо.

— За что?

— За честность. Большинство людей в этой ситуации сказали бы «да» и ни во что не вкладывали бы.

Он посмотрел на неё — или сделал то, что у него было вместо этого, — и медленно произнёс:

— Ты странная, Алина Светова.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Мне говорили. Вы.

В тот же день, после обеда, она делала ему перевязку.

Это не было в плане — она не планировала его лечить, условие было именно таким. Но он сам пришёл к ней — в её комнату, что было впервые за все эти дни — и сказал коротко, без предисловий:

— Голова. С утра.

— Болит?

— Давит. Здесь. — Он коснулся пальцами виска — того, правого, где шрам заканчивался. — Бывает после разговоров с Сейрином.

Алина смотрела на него секунду.

— Сядьте, — сказала она.

Он сел на стул у окна — прямо, как всегда, — и она взяла с подоконника банку с ночным ирисом, которую он вернул ей утром со словами «она тебе нужнее». Потом достала из своих запасов масло с тысячелистником, которому Марра научила её позавчера.

— Я собираюсь потрогать вашу голову, — сказала она. — Предупреждаю.

— Я понял, — сказал он.

Она встала сзади и чуть сбоку, осторожно коснулась пальцами его висков — там, где начинался шрам. Почувствовала напряжение в мышцах под кожей — твёрдое, застарелое, как бывает у людей, которые годами держат зубы сжатыми. Нажала чуть сильнее, нашла точку — и почувствовала, как он едва заметно дёрнулся.

— Здесь? — спросила она.

— Да.

— Давно так?

— Полгода.

Она работала медленно и методично — массаж, точечное давление, ничего сложного, базовая физиотерапия, которую знает любой врач. Но здесь, в этой комнате, с её руками на его висках и его дыханием, которое становилось ровнее с каждой минутой, — всё это было другим. Не медицинской манипуляцией, а чем-то, что требовало от неё следить за собой внимательнее, чем обычно.

Потому что он был близко. Потому что его волосы касались тыльной стороны её пальцев — тёмные, мягче, чем она ожидала. Потому что когда она немного сдвигалась, чтобы найти другую точку, её предплечье касалось его плеча, и плечо было тёплым и твёрдым, и она чувствовала его совершенно отчётливо сквозь ткань.

Она сделала всё, что собиралась сделать, и отступила на шаг.

— Лучше? — спросила она.

Пауза.

— Да, — сказал он. Тихо. — Намного.

Он не поворачивался. Сидел у окна, лицо обращено к стеклу, за которым было серебряное небо и кривые деревья второго двора. Алина стояла сзади и смотрела на линию его плеч — на то, как они изменились за эти несколько минут: не упали, нет, он никогда не позволял им упасть, — но стали другими. Менее каменными.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Вы знаете, что я вижу?

— Что? — спросил он. В голосе не было ни защиты, ни напряжения. Просто вопрос.

— Человека, который шесть месяцев удерживает замок на одной воле, — сказала она. — Который держит плечи прямыми, когда мог давно перестать. Который помнит, где стоит каждая книга. Который кормит дракона, когда сам не ест. — Она сделала паузу. — Это не слабость. То, что случилось с вашими глазами. Это просто — случилось. А вы остались.

Долгое молчание.

Он медленно обернулся.

Не полностью, но больше, чем обычно — почти к ней лицом, и она видела его в профиль с этой стороны, и шрам, и закрытые белые глаза, и что-то в выражении его лица, которое она впервые не умела прочитать. Не броня и не открытость. Что-то между, что-то новое.

— Ты видишь много, Алина Светова, — сказал он тихо.

— Профессиональная деформация, — ответила она автоматически, и это вышло тише, чем обычно, без той лёгкости, которую она обычно вкладывала в эту фразу.

Он нашёл её — не взглядом, но как-то иначе, по воздуху, по звуку, по дыханию, которое было где-то в полуметре от него, — и протянул руку. Медленно, без спешки, просто протянул руку в ту сторону, где она стояла.

Алина смотрела на эту руку секунду.

Потом взяла её.

Пальцы его сомкнулись вокруг её пальцев — не крепко, не властно, а так, как берут что-то, что не хотят уронить, — и он держал её руку, и молчал, и она тоже молчала, и за окном деревья второго двора стояли тёмными и зелёными, и было совершенно тихо.

— Я не знаю, что ты здесь делаешь, — сказал он наконец. — В этом замке. В этом мире.

— Я тоже не знаю, — сказала Алина.

— Но я рад, что ты здесь.

Она почувствовала, как эти слова прокатились по ней снизу доверху — медленно, тепло, почти болезненно, потому что это было именно то, что люди говорят только тогда, когда решают, что скажут. Не случайно, не автоматически. Он выбрал это.

— Я тоже, — сказала она. И голос её не дрогнул — почти.

Он держал её руку ещё немного.

Потом отпустил.

Встал, и Алина отступила на шаг, давая ему пространство, и он прошёл к двери — мимо неё, близко, снова это тепло в полуметре — и остановился на пороге.

— Завтра продолжим с протоколом, — сказал он.

— Да, — сказала она.

— Спокойной ночи, Алина Светова.

— Спокойной ночи, Каэрн.

Он ушёл.

Алина постояла у окна ещё долго — рука ещё помнила его пальцы, тепло, давление — и смотрела на деревья, которые не умели стоять голыми в ноябрь, и на небо, которое светлело серебром, а не розовым, и думала о том, что план по-прежнему существует.

Что дома — мама, Машка, квартира, работа, всё то, что было её жизнью двадцать восемь лет. Что через восемь дней они уедут в столицу. Что потом — маг, портал, домой.

Она думала об этом честно и последовательно, и в конце этой цепочки стояло то самое «домой», которое должно было быть финальной точкой, облегчением, целью.

Оно всё ещё было целью. Просто сегодня за ним стояло что-то ещё — тихое, новое, безымянное — что она пока не разрешала себе называть.

Ночью, когда замок спал, Кайр лежал в большом дворе и смотрел белыми глазами в тёмное небо. Он слышал всё.

Шаги в комнате на втором этаже. Тихий голос, который иногда произносил что-то вполголоса — не слова, просто звуки, как говорят сами с собой люди, которые о чём-то думают. Дыхание в библиотеке, которое было ровнее, чем вчера, и позавчера, и три дня назад.

Он слышал запах ночного ириса, который шёл из двух комнат сразу — из её окна и из библиотеки, где Каэрн оставил банку на полке.