— Ох, — сказала она вслух.

— Что?

— Книга не достаю. Слишком высоко.

Она услышала, как Каэрн встал — негромко, без суеты — и шаги пересекли библиотеку точно к ней. Он остановился сзади, чуть сбоку, и Алина почувствовала его раньше, чем он сказал что-нибудь, — тепло от него, близкое, от плеча до плеча, и запах: дерево, кожа, и что-то чуть смолистое, что она уже начала ассоциировать только с ним.

— Какая? — спросил он.

— В тканевом переплёте. Третья от края.

Он поднял руку — мимо неё, над ней почти, и она не отшатнулась, потому что отшатываться было некуда, и потому что не хотела. Его рука прошла в полуметре от её лица, нашла полку уверенным движением, пальцы скользнули по корешкам — раз, второй — и он снял нужную книгу с первой попытки.

— Вот.

Он протянул её, и их пальцы встретились на обложке.

Просто пальцы. Секунды на три, пока она перехватывала книгу. Ничего особенного, ничего намеренного — просто он передавал, она принимала, и на долю секунды его рука накрыла её руку, и Алина почувствовала тепло его ладони, сухое и ровное, и почему-то именно это — это обыкновенное тепло чужой руки — прошло по ней от пальцев до плеч тихой волной, которую она не ожидала.

Она взяла книгу.

— Спасибо, — сказала она. Голос был ровным. Она была собой довольна.

Каэрн не отошёл сразу. Остался стоять на секунду — она чувствовала это по-прежнему: тепло, воздух, присутствие, — и потом медленно вернулся к столу.

Алина открыла книгу и уставилась в страницу, совершенно не видя букв.

Хорошо, сказала она себе мысленно.Отличный момент. Очень удобный. Ты в чужом мире, тебе нужно попасть домой, и последнее, что тебе сейчас нужно — это обращать внимание на то, как пахнет человек, которому ты помогаешь из соображений взаимной выгоды.

Страница была про поклоны при приветствии высших лордов.

Она заставила себя читать.

К вечеру она уже знала достаточно, чтобы не опозориться в первый час. Этикет здесь был сложным, но не непостижимым — в нём была своя логика, как в любой системе, которую придумали люди, чтобы отличать своих от чужих. Она запомнила главное: не смотреть выше уровня глаз, пока не представлена; первое слово в разговоре с высшими лордами — всегда к их титулу; правая рука всегда открыта при встрече, левая — за спиной, если нет оружия.

— Ты запоминаешь быстро, — сказал Каэрн.

Он произнёс это без особой интонации, но Алина уже научилась слышать то, что под словами: это была не дежурная вежливость. Это было наблюдение человека, который давно не наблюдал за тем, как кто-то учится.

— Мне пришлось, — сказала она. — В ординатуре была преподаватель, которая принципиально не повторяла дважды. Говорила: в операционной у вас не будет времени на «а можно ещё раз».

— Жёсткий метод.

— Эффективный. — Она закрыла книгу. — Хотя я её ненавидела первые полгода. Потом поняла, что она просто любила нас по-своему.

Каэрн молчал, но это было то молчание, которое означает «продолжай», а не «замолчи».

— Она говорила, что хороший врач — это не тот, кто знает ответы, — сказала Алина. — Это тот, кто задаёт правильные вопросы быстрее, чем пациент успевает испугаться. — Она улыбнулась в стол. — Я думала об этом, когда подходила к Кайру в первую ночь.

— Ты не испугалась, — сказал он. Снова — не вопрос.

— Испугалась, — призналась она. — Просто страх пришёл потом, когда я уже стояла рядом. Такое бывает: сначала делаешь, потом понимаешь, как это было страшно. Если делать наоборот — не сделаешь ничего.

Он сидел напротив неё через стол и смотрел — белыми, незрячими, совершенно точными глазами — туда, где она была, и она снова поймала это ощущение: что он видит. Не глазами. Но — видит.

— У тебя была такая женщина, — сказал он медленно. — Которая учила. А у тебя есть мать?

Вопрос был неожиданным. Не по содержанию — содержание было простым, — а по тому, что он задал его. За все шесть дней он спрашивал о ней редко, и когда спрашивал — это было что-то конкретное, рабочее. Это было другим.

— Есть, — сказала Алина. — Она готовила свадьбу, которой не будет. — Она помолчала. — Она не знает, где я.

— Тебе важно, что она не знает?

Алина подумала честно.

— Важно, — сказала она. — Но ей, наверное, сейчас говорят, что я пропала. Это страшно для неё. — Она провела пальцем по краю стола. — Иногда я думаю, что, может, лучше было бы, если бы она думала, что я просто уехала. Что мне хорошо. Что я выбрала что-то своё.

— А тебе хорошо? — спросил Каэрн тихо.

Вопрос завис в воздухе библиотеки.

Алина смотрела на свечу — она догорала, воск стёк на подсвечник и застыл тонкими волнами, — и думала, что это странный вопрос, чтобы задать его в ноябре, в замке на краю Мёртвых пустошей, через шесть дней после того, как упала с моста.

— Мне... не плохо, — сказала она наконец. — Что само по себе удивительно, если честно. — Пауза. — Здесь интересно. Это звучит, наверное, легкомысленно для ситуации, в которой я нахожусь.

— Не звучит, — сказал он.

— Деревья во втором дворе, — сказала она. — Они зелёные, хотя ноябрь. Небо другое. Полынь пахнет иначе, чем должна. Это — не плохо.

Что-то в его лице изменилось — тонко, едва — и она поняла, что он, кажется, не ожидал этого ответа. Что он ожидал жалобы, или страха, или тоски по дому, — а получил что-то другое.

— Ты смотришь на это позитивно, — сказал он тихо.

— Стараюсь.

— Я не смотрел на этот замок шесть месяцев, — сказал он, и в его голосе было что-то, что она уловила как очень осторожную, очень аккуратную боль — такую, которую человек позволяет себе только тогда, когда уверен, что рядом не будет жалости. — Я знаю его на ощупь. Но не смотрел.

— Это можно вернуть, — сказала она.

— Зрение — нет, — сказал он.

— Я не о зрении. — Алина положила руку на стол — просто так, ладонью вниз, ни к чему не тянясь. — Я о том, чтобы снова начать замечать, где живёшь.

Долгое молчание.

Потом его рука медленно легла рядом с её рукой на столешницу — не на неё, рядом, в нескольких сантиметрах. Он нашёл расстояние так же точно, как находил всё остальное, — и оставил руку там, спокойно, как будто это было совершенно естественно.

Алина смотрела на их руки — её и его, рядом, почти касающиеся — и думала, что в этой «почти» было больше, чем в любом прикосновении, которое она испытала за последние несколько лет.

Она не отодвинула руку.

Он тоже.

Они так и сидели какое-то время — с руками рядом на столе, со свечой между ними, с темнотой за окном — и не говорили ничего, потому что говорить было не нужно.

Утром седьмого дня она проснулась раньше обычного.

За окном было ещё темно — та особая темнота перед рассветом, которая немного синяя, — и в комнате пахло ночным ирисом, который она всю неделю держала открытым на подоконнике. Она лежала и смотрела в потолок, и думала ровно о том, о чём не собиралась думать.

О том, что через девять дней они уедут в столицу. О том, что в столице она найдёт мага. О том, что после — домой. По плану.

О том, что план этот, который казался таким ясным неделю назад, теперь ощущался как что-то, что лежит в другой комнате за закрытой дверью — знаешь, что там, но идти туда не торопишься.

Она встала, умылась холодной водой — вода здесь была такой, что сразу приводила мысли в порядок, — оделась и спустилась вниз.

Каэрн был на кухне.

Это было обычно — он приходил рано. Но сегодня он не стоял у камина. Он сидел за столом с кружкой в руках и, когда она вошла, повернул голову точно к ней.

— Рано, — сказал он.

— Не спалось, — сказала Алина. — Думала.

— О столице?

— В том числе.

Она налила себе кружку, взяла хлеб — Марра оставляла его с вечера под чистым полотенцем — и села напротив него. Не через весь стол, как садились обычно. Поближе — один угол между ними.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Скажите мне одну вещь честно. — Она держала кружку двумя руками. — Вы доверяете мне?