Губы Ротмира истончаются. «Ты немедленно предупреждаешь нас. Я разработал специализированные меры сдерживания».

Слово «Дрейтис» тяжело лежит на языке. Я проглатываю его обратно. После лет игры на обе стороны я слишком хорошо усвоил, что ни одна фракция не заслуживает моей полной лояльности. Мы все просто отчаявшиеся существа, цепляющиеся за выживание.

«А если я решу, что извлечение слишком рискованно?» — настаиваю я.

Что я имею в виду: А что, если там целая скрытая цивилизация драконов, которая испепелит ваш отряд чистокровок с первого взгляда? Шрамы от уз на спине жгут под рубашкой — постоянное напоминание, что я не могу напрямую подвергать опасности его или его людей.

«Нет сценария, с которым мы не справимся», — говорит он с той невыносимой надменностью чистокровок. «Сосредоточься на своем задании».

«Еще как долго?» — вопрос вырывается, прежде чем я успеваю его остановить.

Его челюсть напрягается, мышца подергивается под кожей. Ветер хлещет его плащ, ткань бьется, словно хочет сбежать от этого человека так же сильно, как и я.

«Ты помнишь нашу первую встречу?» — тихо спрашивает он.

«Трудно забыть, — рычу я. — Вы вырвали меня из единственного дома, который я...»

«Я спас тебя, — резко обрывает он. — Нашел тебя рыдающим над трупом твоей темнокровной матери в том грязном трейлере. Ты сам мне сказал — ее убил один из ее же сородичей».

«Это то, что я видел».

И образ до сих пор преследует меня спустя пятнадцать лет. *Лужа крови под ее телом, ее глаза все еще открыты.*

«Я взял тебя к себе, — говорит Ротмир, его голос смягчается до того отработанного отцовского тона. — Защитил, когда больше никто не стал бы. Дал место среди достойных людей».

«Вы нарядили меня марионеткой чистокровок для своей повестки».

Он смеется, отворачиваясь. «Древняя история. Помнишь, что я обещал тебе той ночью?»

Я однократно киваю, челюсть сжата.

«Помочь тебе отомстить за нее, — говорит он. — Выполни это задание, и я выполню свое обещание».

Что-то шевелится под моей кожей — та другая часть меня, часть, которая помнит ее пальцы, отводящие волосы со лба, единственную нежность, которую я когда-либо знал. Моя демоническая кровь нагревается.

Я делаю шаг ближе. «Вы знаете, кто убил ее? После пятнадцати лет?»

«У меня есть его имя».

«Скажите». Мой голос предает меня, дрожит.

Ротмир качает головой. «После того, как найдешь дракона. Таковы наши условия».

«Вы говорили это, когда я внедрялся в Темнобор! — Жар вспыхивает у меня за глазами. — Шесть лет ваших заданий и обещаний. Когда этому конец?»

Он поднимает руку, демонстрируя серебряное кольцо на мизинце. Крошечные рубины образуют руну, которая поблескивает на свету — его страховой полис. Одно произнесенное слово — и я стану пеплом.

«Помни свое место, — говорит Ротмир, голос как сталь. — Выполни свою задачу, и я выполню свою. Я когда-нибудь подводил тебя?»

Я с трудом сглатываю. «Нет».

«Потребовались годы, но я выяснил настоящую личность убийцы твоей матери. Мне нужна твоя помощь, и тогда я освобожу тебя от твоего долга. Честное слово».

Что-то хрупкое разворачивается внутри меня: чувство, которое я едва узнаю как надежду. Шрамы от уз на спине будто пульсируют в ответ. Я играл в игру Ротмира с той ночи, когда меня вытащили, окровавленного и кричащего, из трейлера моей матери. Я видел тьму в обеих фракциях, наблюдал злодеяния, совершенные под разными знаменами, но с одинаковым холодным расчетом.

И где-то среди них бродит ее убийца.

«Значит, я нахожу твоего дракона, и тогда я свободен?» Слова горят на языке.

Ротмир решительно кивает один раз. «Именно. После того как я предоставлю имя, которое ты искал больше десяти лет». Его голос смягчается до того отработанного отцовского тона. «Я всегда думал о твоих интересах, Чад. Я просто позаботился, чтобы твои таланты не пропали зря. Ты мой самый ценный актив».

Я не сказал ему о проникновении Эсме Салем в Хитборн, хотя. И он не знает, что я знал. Заклинания уз могут контролировать мои действия, но они не могут заставить меня добровольно делиться информацией. Некоторые секреты остаются только моими.

«Я выслежу твоего дракона», — говорю я наконец.

И у меня будут меры предосторожности, когда Ротмир неизбежно попытается продлить мой поводок. Годы нарушенных обещаний научили меня создавать собственные страховые полисы.

«Хороший малый», — говорит Канцлер, похлопывая меня по плечу.

Я не чувствую удовлетворения от обмана Бринн во всем этом. Возможно, это одна из маленьких причин, почему я все больше конфликтую из-за этой войны. Она все усложнила своей яростной преданностью, своим острым языком, своим... вызывающим привыкание запахом. Под ее оборонительной позой скрывается нераскрытая сила, от которой моя демоническая кровь поет. Она настаивает, что она младшая сестра Салем, и я поощрял это убеждение, чтобы поддерживать свое прикрытие.

Если бы она только знала, что дремлет в ней. Часть меня жаждет взорвать эту бомбу и посмотреть, что будет дальше.

27

БРИНН

Я щурюсь от ослепительного солнца Бонневиля — куда ярче, чем ожидала в это время года. После той библейской бури, от которой мы только что сбежали в Темноборе, ясное небо кажется почти оскорбительным. Соленые равнины простираются как какой-то инопланетный пейзаж, нелепо огромное пространство ничего, кроме белых кристаллов, встречающихся с синим небом. Мой язык кажется покрытым солью просто от дыхания. Каждый шаг хрустит под сапогами, словно я иду по измельченным костям какого-то древнего, забытого мира.

«Тут жарко как в аду», — бормочет Чад, буквально тающий в своей форме Темнобора.

Я тоже потею, но какая разница — у меня есть записи Хеддер, на которых можно сосредоточиться. Соль щиплет порезы на руках от вчерашнего заклинания.

«Представь, дракон пролетел весь этот путь, и никто не заметил, — говорю я, вглядываясь в бесконечную белизну в поисках следов тех рун. — Весь путь от Хитборна».

«Межпространственный полет», — говорит Чад, медленно поворачиваясь.

«Мы будем искать вечность». Я вздыхаю. «Двенадцать миль ничего, кроме соли. И согласно Хеддер, мы ищем портал, а не какое-то реальное физическое отверстие».

«Тут все равно нет подземной полости, географически говоря», — добавляет он.

Его глаза сужаются, устремляясь на что-то вдалеке. Жутко, как он иногда замирает. Я следую его взгляду и замечаю их: три черные точки на фоне всей этой белизны и синевы.

«Кто это?» — спрашиваю я.

Наверное, просто обыватели со своими тупыми селфи-палками.

Я отхлебываю из бутылки с водой, используя движение, чтобы небрежно провести рукой по эмблеме Темнобора на куртке. Как мышечная память в этот момент — видишь обывателей, прячешь магию, уходишь. Они сходят с ума от малейшего намека на сверхъестественное.

Летом прошлого года какая-то женщина в торговом центре увидела защитную руну-татуировку на мне и буквально перекрестилась. Не могу ее винить — лучше, когда наши миры не сталкиваются. В первый год истории нам рассказывали о тех старых ковенах, которые похищали талантливых немагических и накачивали их магией до тех пор, пока они либо не эволюционировали, либо не взрывались. Жестко, но еще и супер жестоко.

«Туристы, может быть», — говорит Чад, но в его голосе та острота, которую я научилась распознавать как неприятности.

«Что ты мне не договариваешь?»

Он смотрит на меня так — наполовину озабоченно, наполовину как-то еще. «Это прозвучит странно, но я надеюсь, ты мне в этом доверишься».

Я закатываю глаза. «Уже на краешке стула».

«Я могу их учуять», — говорит Чад, ноздри раздуваясь как у хищника.

Точки теперь становятся больше. Трое мужчин. Высокие, широкоплечие, движутся с той военной четкостью, которая кричит о неприятностях. Одетые не в цвета Темнобора. Когда они приближаются, я различаю белые плащи с теми характерными синими окантовками, от которых узел в желудке.