Выныриваю — хватаю воздух ртом, жадно, судорожно. Кашляю, плююсь водой. Грудь разрывается от боли, но я дышу.

— Минус одно сердце! — ору я, едва узнавая собственный голос. — Но их больше!

Котов — на краю пирса, весь в чёрной крови твари. Молот в его руках потускнел, но всё ещё держится.

— Три! — кричит он. — Как у настоящего осьминога! У них три сердца!

— Откуда знаешь⁈

— Читал в детстве! — он хохочет, отбивая очередное щупальце. — Биология морских тварей!

Три сердца. Значит — ещё два. Я был прав.

Монстр — в ярости. Потеря одного сердца не убила его, но разозлила. Атакует яростнее, беспорядочнее. Оставшиеся щупальца бьют во все стороны — по пирсу, по воде, по воздуху.

Один из бойцов Котова не успевает увернуться. Щупальце сбивает его с ног, швыряет в воду. Он исчезает под поверхностью.

— Вытащите его! — орёт Котов.

Двое бросаются на помощь.

Команда отвлекает, сдерживает. Ирина — уже едва стоит на ногах, но откусывает ещё одно щупальце порталом. Цыпа держит другое, не давая ударить — мышцы на его руках дрожат от напряжения. Мастифин рубит третье — методично, безжалостно.

Пелагея кричит что-то, указывая на воду. Я не слышу слов, но понимаю: пора.

Ныряю снова.

Вода — мутная, как болотная жижа. Свечение внутри тела — слабее, чем раньше. Одно сердце мёртво — осталось два.

Ищу второе. Плыву внутрь тела — снова сквозь желеобразную плоть, снова сквозь омерзение. Лёгкие уже болят, но я терплю. Одна минута. Может, полторы. Больше — не выдержу.

Вижу.

Ещё один камень. Глубже, ближе к центру. Меньше первого, но светится так же ярко.

Огонь — чтобы расчистить путь. Плоть отступает, съёживается, кажется, даже слышу визг твари. Удар — бита врезается в камень.

Камень — в руке. Горячий, пульсирующий.

Рвусь наверх.

Выныриваю.

— Второй! — кричу, поднимая руку. — Остался один!

Монстр слабеет. Это видно невооружённым глазом. Движения — медленнее, неувереннее. Щупальца — обвисают, теряют силу. Свечение внутри тела — едва заметное.

Но тварь всё ещё жива. Всё ещё опасна. Одно из щупалец бьёт по пирсу — доски разлетаются, кто-то кричит.

— Последний! — кричу я. — Держите её!

Ныряю в третий раз.

Тело твари — уже почти не сопротивляется. Плоть расступается передо мной, как вода. Я плыву сквозь неё легко, быстро. Свечение впереди — слабое, едва заметное.

Третье сердце — в самом центре. Глубже всех. Самое большое из трёх.

Замахиваюсь. Бью.

Бита проходит сквозь плоть. Камень — в руке. Самый яркий из трёх, самый горячий.

Рвусь наверх.

Выныриваю.

И — тишина.

Монстр замирает. Огромное тело — неподвижное, безжизненное. Глаза гаснут. Медленно, постепенно, как угли в камине, который никто не подкармливает дровами.

Зелёное свечение исчезает. Полностью.

Туша начинает погружаться в воду. Медленно, тяжело, неотвратимо. Уходит в глубину, откуда пришла.

На поверхности — только волны. Красные от крови. И мы.

Несколько секунд — тишина. Абсолютная, звенящая.

Потом Цыпа орёт:

— Победа! Мы её сделали! ПОБЕДА!!!

И начинается хаос другого рода. Радостный. Крики, объятия, хлопки по плечам. Кто-то смеётся, кто-то плачет. Один из бойцов Котова падает на колени и целует мокрые доски пирса.

Котов подплывает ко мне — оказывается, он тоже в воде. Когда успел? И хохочет.

— Ты псих, — говорит он, и в его голосе — восхищение. — Нырять в эту тварь… трижды, жесть!

— Я не псих, — усмехаюсь. — У меня и справка есть.

Он смеётся. Громко, от души.

Выбираемся на пирс. Вернее, на то, что от него осталось — половина досок разбита, другая половина залита кровью и покрыта обломками.

Считаю людей. Все живы. Раненые есть — у одного сломана рука, у другого рассечена голова, ещё несколько покусаны рыбами — но все живы. Никто не погиб.

Это почти чудо.

Смотрю на три макра, что вынул из твари. Они всё ещё светятся — слабо, но заметно. Три сердца монстра. Три уникальных камня, которых больше нет нигде в мире.

Победа.

Да.

Победа!

Темнота. Давление. Холод.

Краб прячется в расщелине между камнями — там, где вода теплее и течение слабее. Панцирь прижат к скале, клешни втянуты под тело. Не двигаться. Не шевелиться. Может, хозяин не заметит. Может, пронесёт.

Но хозяин всегда замечает.

Зелёный гул в голове — постоянный, давящий, неумолимый. Приказы. Требования. Боль, если не подчиняешься. Ещё больше боли, если подчиняешься слишком медленно.

«Охраняй. Убивай. Служи».

Краб не хочет. Не хочет охранять этот холодный камень на дне. Не хочет убивать рыбаков, которые заплывают слишком далеко. Не хочет служить твари, которая поработила его разум.

Но не может сопротивляться. Гул — слишком сильный. Воля хозяина — абсолютная. Каждая попытка ослушаться заканчивается болью — такой, что хочется умереть.

Краб пробовал. Много раз. Не получалось.

И вдруг — тишина.

Гул исчезает. Мгновенно, будто кто-то выключил его.

Краб замирает.

Осторожно — очень осторожно — выползает из расщелины. Смотрит.

И видит: огромная туша — падает. Медленно, тяжело, величественно. Щупальца — безвольные, мёртвые. Глаза — погасшие, пустые.

Хозяин… мёртв?

Краб ждёт. Секунду. Две. Десять. Минуту.

Гул не возвращается.

Приказов нет.

Боли нет.

Свобода?

Все — на пределе сил. Валятся с ног от усталости, но лица — счастливые. Восторг, радость, облегчение смешиваются в одну эмоцию, которой нет названия.

Котов хромает — щупальце задело его по ноге, синяк будет знатный — но хлопает меня по плечу так, что я едва не падаю.

— Знатно повеселились, — говорит он, и в его голосе слышится смех.

Показываю ему три макра. Они всё ещё светятся — слабо, но заметно.

— Что будешь с ними делать?

— Изучать. У меня есть люди для этого.

Котов кивает.

— если что обращайся, помогу.

Глинин подходит. Его лицо — серое от усталости, под глазами — тёмные круги. Магия земли такого масштаба забрала у него много сил. Но он доволен — я вижу это по глазам.

— Моя работа здесь закончена, — говорит он сухо, по-деловому. — Доложу Императору о результатах.

— Благодарю за помощь, — говорю я искренне. — Без вашего взрыва мы бы не выманили тварь.

Он кивает. Коротко, скупо.

— Останетесь? — спрашиваю. — Отметить победу?

— Нет. Дела в столице, — он разворачивается, идёт к своей машине, которая ждёт на берегу. — Удачи, граф Скорпионов. Вы… впечатлили меня.

От него — это почти комплимент.

Котов смотрит ему вслед.

— Странный человек.

— Главное, эффективный.

— Это да, — он ухмыляется широко. — А я, в отличие от нашего каменного друга, с удовольствием выпью за победу! Поехали к тебе? Надеюсь, погреб не пострадал от всех твоих приключений?

— Погреб в порядке. Поехали.

Садимся в машины, едем к поместью. По дороге — молчу. Смотрю в окно на мелькающие кипарисы.

Победа. Монстр мёртв. Море — безопасно. Иришка за пару поездок закроет этот разлом. А рыбаки смогут выходить на промысел без страха.

Но впереди — ещё много всего. Муравьи. Сипин с его московскими хозяевами. Султан, который плетёт интриги из тени.

И… Оля.

Мысль возвращается снова и снова, как заноза под ногтем.

Что-то было не так, когда я уезжал. Её глаза — красные от слёз. Её голос — слабый. Это не болезнь. Я знаю, как выглядят больные люди. Это что-то другое.

Нужно поговорить. Сегодня. Сейчас. Праздник подождёт.

Поместье встречает нас огнями и криками радости.

Кто-то доехал первым — сообщил о победе. Слуги выбегают навстречу, помогают раненым. Кто-то несёт воду, кто-то — полотенца. Евграфыч командует, распределяет, организует.

Алиса стоит на крыльце — лицо светится гордостью.

— Я знала, — говорит она, когда я прохожу мимо. — Знала, что справишься.