— А я, — Мастифин поднимает единственную руку и сжимает кулак размером с небольшую дыню, — научу их побеждать. Даже когда кажется, что шансов нет. Особенно тогда.

Смотрю на его пустой рукав. Вопрос вертится на языке, но я решаю приберечь его на потом. Сейчас — не время и не место.

Мне нравится этот человек. Сразу, с первых минут.

— Родион Евграфыч! — зову я. Дворецкий появляется мгновенно, будто ждал за дверью, что он наверняка и делал. — Размести наших гостей. И проследи, чтобы ни в чём не было недостатка.

— Слушаюсь, господин. — он кивает гостям и жестом приглашает следовать за собой.

— А завтра утром, — поворачиваюсь к Мастифину и Пелагее, — начнём тренировки. Покажете моим людям, что такое настоящий бой. Надеюсь, это будет познавательно.

— С удовольствием, граф. С огромным удовольствием, — улыбается Демьян.

Ночь. Не спится.

После таких дней — переполненных событиями, людьми, решениями — мозг отказывается отключаться. Крутит одни и те же мысли, как белка в колесе.

Встаю, накидываю халат. Иду на кухню за водой — а может, за перекусом.

И застаю там неожиданную картину.

Кабанский сидит за большим столом. Перед ним — знакомая коробка с остатками птичьего молока. Конфет осталось немного — штук пять, не больше. В руке барона — одна из них, которую он явно собирался отправить в рот.

При моём появлении он замирает. Конфета застывает на полпути ко рту. Глаза — как у ребёнка, пойманного за воровством варенья из кладовки.

— М-м-м… — мычит он, не зная, что сказать. Щёки краснеют.

— Барон Кабанский, — говорю я с усмешкой, прислоняясь к дверному косяку. — Гроза монстров Изнанки. Победитель чудовищ. Пожиратель… птичьего молока?

Он краснеет ещё сильнее — если такое вообще возможно. Смущённо отправляет конфету в рот и жуёт, не в силах остановиться. На его лице — выражение абсолютного блаженства, смешанного со стыдом.

— Не могу устоять, — признаётся он, наконец, проглотив. — Эта штука… она вызывает зависимость. Я не знаю, что ваша Ольга туда добавляет, но это настоящее волшебство.

— Да ничего такого, в этом и прелесть. Я всё ещё должен тебе рецепт.

— Точно! — он аж подскакивает на стуле.

— Когда-нибудь, — я усмехаюсь. — Может быть.

— Ты в своём репертуаре, Скорпионов, — бурчит он. — Но я дождусь.

Сажусь напротив него. Кабанский, помедлив, подвигает ко мне коробку — жест, который явно даётся ему с трудом.

— Угощайтесь, граф. Тут ещё осталось немного.

Беру конфету. Кладу в рот.

И накатывает ностальгия — волной, мощной и неожиданной.

Этот вкус… В прошлой жизни я ел такие конфеты в детстве. Бабушка покупала их на праздники — коробка «Птичьего молока» была роскошью, которую мы могли позволить себе только на Новый год и дни рождения. Я помню её морщинистые руки, открывающие коробку. Помню вкус — сладкий, нежный, тающий на языке.

А потом мать научилась делать конфеты дома. И мы ели их чаще.

Затем, когда вырос и разбогател на криминальных делах, мог позволить себе что угодно. Икру вёдрами, шампанское ящиками, рестораны. Но вкус детства — он особенный. Его не купишь ни за какие деньги.

— О чём задумался? — спрашивает Кабанский, заметив моё изменившееся выражение лица.

— О прошлом, — отвечаю я уклончиво. — Знакомый вкус. Напоминает… кое-что.

— Кое-что хорошее?

— Да.

Кабанский тянется за следующей конфетой, но останавливается на полпути — видимо, совесть всё-таки грызёт.

— Знаешь, — говорит он задумчиво, — сколько бы люди платили за такое? Я бы сам каждый день покупал. Коробками! Да что там коробками — машинами!

Я задумываюсь. А ведь идея не так уж плоха…

— Кондитерская, — говорю я вслух, пробуя слово на вкус. — Сладости, которых здесь нет. Рецепты, которые никто не знает.

Кабанский загорается — в буквальном смысле, его глаза начинают блестеть:

— Да! Отличная мысль! Просто превосходная! И название нужно какое-нибудь эдакое… запоминающееся, со смыслом…

— «Сладости, согревающие сердце радостью», — говорю я тут же. — Сокращённо — СССР.

Несколько секунд он смотрит на меня с открытым ртом. Потом расплывается в восторженной улыбке:

— Гениально! СССР! Звучит солидно! Основательно! Будто за этим стоит что-то большое!

Если бы он знал, что именно за этим стоит в моём мире… Впрочем, здесь это просто красивая аббревиатура. И пусть так и остаётся.

— Нужен хороший повар, — продолжаю размышлять вслух. — Кто-то, кто сможет повторить рецепты. Оля не может этим заниматься — она скоро начнёт учиться. Нужен профессионал.

— И помещение в городе, — подхватывает Кабанский. — Хорошее место, проходное. Чтобы люди видели, заходили, пробовали…

— Именно.

— Я могу помочь! — он подаётся вперёд, чуть не опрокидывая коробку с остатками конфет. — У меня есть знакомые в торговых кругах Симферополя. Купцы, владельцы лавок. Они подскажут, где лучше открыться. А может, и помещение найдём — какое-нибудь освободившееся.

— Договорились. Займёмся этим, когда разберёмся с текущими делами.

Кабанский сияет, будто ему подарили целый мир. Тянется к последней конфете — и замирает, глядя на меня вопросительно.

— Бери, — машу рукой. — Ты её заслужил. Будущий партнёр по кондитерскому бизнесу всё-таки.

Он хватает конфету с такой скоростью, будто боится, что я передумаю.

— Кто бы мог подумать, — говорю я, глядя, как он блаженно жуёт, — что путь к сердцу барона лежит через птичье молоко.

Кабанский искренне смеётся.

— Ты раскрыл мою главную тайну. Теперь придётся тебя убить. Или сделать партнёром. Второе, пожалуй, выгоднее.

— Определённо выгоднее.

Мы сидим в тишине ночной кухни, доедая остатки сладостей. В этот момент — никаких монстров, богов, врагов, заговоров. Просто два человека, которые едят конфеты посреди ночи и строят планы на будущее.

Хорошо иногда быть просто человеком.

Тренировочный двор залит утренним солнцем.

Осень в Крыму мягкая, тёплая — не то что в Сибири, где мы недавно побывали. Здесь ещё можно тренироваться на открытом воздухе, не боясь окоченеть. Бархатный сезон, как говорится.

Я собрал всю команду: Цыпа, Кабанский, Даниил, десяток лучших гвардейцев. Все в лёгкой тренировочной одежде, разминаются, переглядываются, перешёптываются. Слухи о гостях из Новокузнецка уже разошлись по поместью — все знают, что приехали какие-то «мастера». Любопытство витает в воздухе, почти осязаемое.

Только Ужин, как всегда, спокоен. Он-то этих людей хорошо знает, работал с ними в одной команде.

Мастифин выходит на площадку неторопливо. Без оружия, в простой льняной рубахе, которая обтягивает мощный торс. Единственная рука расслаблена, висит вдоль тела. Он оглядывает строй спокойным, оценивающим взглядом — так опытный скульптор смотрит на глыбу мрамора, прикидывая, что из неё можно вытесать.

— Кто из вас считает себя лучшим бойцом? — спрашивает он.

Тишина. Гвардейцы переглядываются, никто не решается выйти. Понимают — вопрос с подвохом.

Потом Цыпа делает шаг вперёд. Конечно, кто же ещё.

— Ну, я неплохо дерусь, — он ухмыляется своей фирменной ухмылкой, от которой у врагов обычно холодеет в животе. — Многих на лопатки положил, знаете ли.

— Хорошо. Выходи.

Цыпа становится напротив Мастифина. Они примерно одного роста, оба — настоящие медведи. Но Цыпа моложе лет на пятнадцать-двадцать, и у него две руки. Математика вроде бы на его стороне.

Вот только я почему-то уверен, что математика здесь не работает.

— Правила? — спрашивает Цыпа, разминая плечи.

— Никаких. Атакуй, когда готов.

Алексей хмыкает. Принимает боевую стойку. Кулаки поднимает к лицу.

Секунда. Другая.

А потом он бросается вперёд — быстро, мощно, как таран. Правый кулак летит в голову Мастифина. Удар, который свалил бы быка.

И проходит сквозь пустоту.

Демьян уклоняется так плавно, так естественно, что кажется — он знал, куда полетит удар ещё до того, как Цыпа его нанёс. Одновременно его единственная рука цепляет запястье Цыпы, тянет, выкручивает. Использует инерцию атаки против самого атакующего.