Гурий и Авива испуганно смотрят на Самона. Тот, притворяясь безнадежно пьяным, то откидываясь к спинке стула, то низко нагибаясь над столом, говорит:

— Алексей Митрич, разве мы совесть потеряли? Или мы позабыли, что ты сделал для нас?..

— Э, знаю! — пьяно грозит ему Окулов пальцем. — Зря не будете изъяниться. Опять чего-нибудь замыслили. Вы народ хитрый, зря копеечку не пропоите. — Он икает, покачивается над столом и говорит в жалобном раздумье: — Ну что ж, доедайте!

Он подпирает ладонью щеку и запевает «Долю». Поет уныло, с какими-то очень грустными подвываниями. Но от этого голос и песни звучат особенно задушевно. Поет он про крапиву, про покосившийся крест на могиле бедняка.

Младший вздрагивает и шепчет старшему:

— Сам себя отпевает…

Самон сердито толкает их под столом ногами. Тогда братья начинают неумело подпевать Окулову дурными, фальшивыми голосами.

Оборвав песню, Окулов вдруг закатывается долгим смехом. Он с усилием ловит давешнюю потерянную мысль.

— Хитрите! — кричит он сквозь смех. — А я вот хитрее. Я не только вас, дураков, а и самого законника Игнатку Тараканова перехитрил. Загадку имею — век вам ее не разгадать.

Братья с любопытством хлопают глазами.

— Я вам душу свою вместе с потрохами пропил. Совесть за рюмку в заклад отдал. А загадки не скажу! Отгадайте сами.

— Где уж нам! — угодливо соглашается Самон. — Разве мы отгадаем? У тебя ведь голова. Ты председатель. Дождемся, когда-нибудь сам разгадаешь…

Авива восхищенно подмигивает старшему: умен, мол, наш Самоний.

— Или сказать? — спрашивает сам себя Алексей, уставившись в угол. — А то скажу! — кричит он пьяным, страшным голосом.

Братья молчат.

Окулов припадает грудью к столу и лукаво шепчет:

— Я на сходе каялся. По глупости, думаете, каялся? Нет, нет, — водит он пальцем перед носом, — тут расчет. Я и на суде покаюсь. Чистосердную правду расскажу. Да, пили, крестьян обирали… В руки меня с потрохами богатеи забрали, а я слаб, поддался… Ну, суд, конечно, уйдет, пошепчется в отдельной комнате. Выйдет и скажет: Окулова Олешку, пьяницу, продажную душу, за то и за это — под замок. Но, принимая во внимание его раскаяние, бедность и кулаковскую хитрость, посадить под замок условно… А вам, други милые, припаяют. Что, съели? — Он бурно хохочет. — Выкусили? Вот вам и дурак Олешка Окулов! Ловко?

— Знамо, ловко! — восторженно соглашаются братья.

Один за другим они выходят во двор, будто по нужде, и там совещаются.

— Мало, — угрюмо говорит Самон. — Голова у него все еще варит…

— Как впился-то, черт белоглазый!

— Сами, на свою беду, впоили. Вот поим, поим, а дела не добьемся. Посмеется над нами и уйдет домой на своих ногах.

Возвратившись, Самон ловко затевает с Окуловым спор, что тот, мол, слабее писаря Калдина и не выпьет из горлышка полбутылки водки не переводя духу.

— На что спорим? — спросил Окулов.

— Еще на одну душегубку.

— Ставь! — разошелся Алексей. — Не поспеешь до десяти досчитать, готово будет…

Он с частым бульканьем всасывает полбутылку, словно младенец молоко, и со звоном бросает посудину в угол.

Братья изумленно ахнули, а Окулов начал беспорядочно хлопать пиво стакан за стаканом.

Часам к одиннадцати вечера он опьянел совсем и, истекая слюной, водил сумасшедшей головой по мокрому столу. Все четверо еле выползли из пивной, как угоревшие тараканы.

На улице крепко морозит. Зеленоватая неподвижная луна окружена туманной дымкой. В Усладе тихо, сонно.

В нескольких шагах от пивной Окулов вдруг остановился. Лицо его перекосилось от ужаса. Он стукнул зубами, снял заячий малахай и принялся креститься на луну.

— Братцы! Что это ныне какая луна кривая?..

— Дозрел, как наливное яблочко, — шепнул братьям Самон и вслух ответил Окулову, словно ребенку: — Она, Алексей Митрич, видит, что председатель выпивши на улицу вышел, вот и боится, как бы ты чего не набедокурил.

Они заковыляли на задворки Услады, к гумнам. В темном переулке откуда-то сразу вынырнул человек в кубанке. Он взял Окулова под руку, а братья, обнявшись, с громкими песнями пошли домой.

Окулов обессиленно повис на шее у провожатого. Иногда он таращил на него непонимающие глаза.

— Ты скажи, откуда появился? Фу, какая у тебя мерзючая рожа! Тошнит меня от такой рожи!

— А помнишь, когда ты родился? — спросил человек.

— Нет…

— Ну вот с тех пор мы и подружились. Ты цыгану сказал — лошадь на левую ногу хромает… А цыган тебе: я знаю, как твою бабушку зовут… Собака у меня была… Брось, говорю, пойдем со мной яблоками торговать…

— Ничего не понимаю! — отчаянно говорил Алексей.

— Вот и я тебе то же самое толкую, — убедительно ответил человек.

Один раз Алексей остановился и воскликнул:

— Рогатый! Куда ты волочишь мою душу?

Человек равнодушно объяснил:

— Неудобно мне тебя, Алексей Митрич, по главным улицам вести — народ увидит, скажет: председатель все еще мирские деньги пропивает…

Когда они свернули с твердой дороги в сугроб, человек подтолкнул Алексея вперед и сказал:

— Иди задом наперед и гляди, как я ходить умею…

Окулов пятится, а человек лезет вслед за ним по сугробу на четвереньках, по-собачьи.

На снегу вместе с ними качаются две странные черные тени.

Чуть позже Анка возвращалась домой после занятий с неграмотными. Ей повстречался Ванюшка Чеботарев. Он весел, доволен:

— Первую кадриль, Нюрка, выучил! Слух у меня определенно есть.

— А понятье? — не совсем ласково спросила Анка.

— Ты к чему это? — чуть обиделся Ванюшка.

— К тому, что идти тебе в другую сторону. Чего увязался?

— Эх, — вздохнул Ванюшка, — и что у тебя за характер такой? Видишь… Теперь нам по одному-то ходить не больно ловко. Определенно головой рискуем.

— Ты что же, под мою защиту спрятался?

— Слушай, это уж прямо не по-товарищески! — рассердился Ванюшка.

После хлопотливого дня Анке хочется побыть одной на морозе, отдохнуть. А Ванюшка трещит без умолку. Чтобы спровадить его, Анка объясняет:

— Иди домой. Понимать надо. Еще припутают меня с тобой. Без того говору много.

Ванюшка нехотя поворачивает назад.

— Иди да поглядывай.

— Ну, ну! — весело отзывается Анка. — А ты иди и не оглядывайся…

Безлюдье и тишь кругом. Все замерло на ночь. Лишь где-то редко и размеренно тявкает на луну собака. Ноги слегка гудят, голова тихо плывет от свежего морозного воздуха. Хочется уйти подальше от села, сесть прямо на снег и, запрокинув голову, глядеть в бездонное небо на тихие звездные хороводы.

Анка поворачивает к гумнам, слушает, как крепко хрустит под ногами морозная корка.

Впереди от гуменного плетня отделился человек и пошел наперерез к дороге. Анка вспоминает, как днем, в сельсовете, приятно закружилась у нее голова от первой махорочной затяжки, и ей снова хочется вдохнуть густую, чуть опьяняющую горечь дыма.

— Эй, товарищ! — вызывающе кричит она. — Нет ли закурить?

Человек останавливается на месте, потом бросается обратно к гумну. Трещит плетень, и над головой Анки с визгом проносится обломок кола.

— Ну, ну! Побалуйся еще! — слишком спокойно кричит Анка.

У самых ее ног зарылся еще обломок и обдал лицо брызгами снега. Анка повернула назад к улице и прибавила шагу. Человек припал у плетня. От сознания опасности и собственной смелости по спине у Анки пробегает щекочущий холодок. Чтобы подбодрить себя, она в ногу начала подпевать:

Анка подумала, что у нее, вероятно, сидит сейчас пастух, и почувствовала, как сладко и плавно уходит снег из-под ног.

В избе огонь. Анка тихонько отворяет ставень. Семен виден ей сбоку, — сидит за столом, низко свесившись над бумагой. У него — крепкий затылок и подбритая шея. Он уловил легкий скрип ставня и повернулся к окну.