— К-куда это в ночное время? — встревожился Филипп. — Неужто не заночуешь?

— Некогда, брат. Нигде не засиживаюсь. На одном месте мхом обрастешь, — грибы в волосах заведутся.

Через полчаса во дворе Егор усаживается в войлочные сани, поднимает волчий воротник, привычно сам разбирает вожжи. Яшка открывает двустворчатые ворота.

— Игнатий Савельич! — вдруг позвал Егор.

Тараканов с готовностью подбежал к саням:

— Позабыли что-нибудь?

— Садитесь, Игнатий Савельич, я вас подвезу. До скорой встречи, брат!

Отдохнувшие серые прянули с места, разом выдернули со двора сани.

На улице Егор пустил лошадей шагом. Одной рукой он правит, другой придерживает Тараканова за талию, дышит на него хорошим табаком, слегка щекочет щеку усами.

— На вас полагаюсь, Игнатий Савельич. Вы — самый дельный из них. Нужна поспешность, и поэтому соблюдайте самую тонкую осторожность. Вы подсказывайте им. Гуляш — человек верный. Но осторожность, осторожность!

— Растрясли вы их сильно, — задумчиво отвечает Тараканов. — Эти бегемоты Каплины уже кулаками поводят. Только, ох, что получится? Трусливы все, туповаты. Братец ваш устарел. Передавят их, как клопов…

— И черт с ними, — отзывается Егор. В темноте и за воротником лица его не видно, но голос — холодный, сухой. — Клопы, сами знаете, многочисленны и трудно истребимы. Одних раздавишь, другие, малюсенькие, словно пшено, из щелей сыплются. Нам что важно?.. Пусть там знают, слышат, что даже в Усладе клокочет. А то ведь сонных кур хозяйка не будит. Пусть сами просыпаются. Клопы что же… Клопов чего жалеть, их хватит, свои, доморощенные.

Игнатий зябко возится в санях.

— Тут не только клопов, — пожалуй, и паучка-отшельника сгребут.

— А вы себя оберегайте. До светлого дня берегите.

— До светлого дня?.. А перед этим, как в смутное время, годы темной ночи. Иноземщина, иноверцы… Несладко русскому-то человеку, интеллигенту, покажется.

— Пусть только пожалуют, расшевелят нас ради начала, — теперь уже бодро говорит Егор. — Там разберемся — что к чему. Найдутся новые Минины. И снегов в России для гостей тоже еще хватит. Опять же и клопов достаточно, чтобы гости зачесались да поскорее восвояси.

Тараканов сдержанно рассмеялся:

— Вас послушаешь — и на душе легче… Извините за любопытство, вы теперь куда, если не секрет?

Егор помолчал, словно взвешивая, можно ли сказать.

— В Стожары на часок, старого дружка повидать… — Еще помедлил и, уже уверившись, открылся: — Василия Никодимыча Успенцева не доводилось знавать?

— Как же, как же! — обрадовался Игнатий. — Совсем недавно к нам наведывались.

— Еще лучше!.. В сарынской гимназии вместе учились. Он двумя классами младше был. Я уж и поступил-то с опозданием, великовозрастным, да сошлись как-то с юнцом. Басок у него прорезывался приличный. На вечеринках «Быстры, как волны» запевал. В борделе вместе разговлялись… В завируху потерялись, конечно. Вдруг, года два назад, вижу в «Сарынском знамени» объявление, — газетку родных краев я регулярно выписываю. Читаю: «Успенский В. Н. меняет фамилию на Успенцева» — и так далее. Боже, думаю, уж не Васька ли это, ляминского волостного батюшки сынок? Вскоре случилась мне дорога в Стожары, — встретились… Так и есть, он…

— Приятный человек, — похвалил Тараканов.

— Ничего, только пустоват. Вы с ним поосторожнее. А впрочем — полезен… Вас куда прикажете?

— Да уж проехали, — признался Игнатий. — Заговорились, душа оттаяла. — Он подумал и спросил неуверенно: — А не махнуть ли мне с вами в волость? Не побрезгуете?.. У меня там дельце.

— Отчего же, рад служить, — согласился Егор охотнее, чем думал Тараканов. — Веселее будет.

Они вернулись на квартиру к Игнатию за тулупом и поехали вдвоем.

Но встретиться с Успенцевым в Стожарах им не пришлось: усладовская простуда обернулась для инструктора тяжелым воспалением легких, и его свезли в сарынскую уездную больницу.

От нечего делать Егор Силаев и Тараканов завернули в чайную с ласковым названием «Уют», волостной артели инвалидов. Там как следует и распознали друг друга.

У Игнатия Савельевича оказались в «Уюте» две знакоменькие подавальщицы, ни с какой стороны не похожие на инвалидок. В каждый свой приезд в Стожары бывший судейский секретарь, человек одинокий, отдыхал с этими девицами после усладовских тревог. Новые друзья заночевали в чайной.

Наутро, за горяченькой солянкой из утиных потрохов, Егор Силаев уже сам предложил Тараканову:

— Не махнуть ли нам вместе в Сарынь, больного проведать?

— Пожалуй, — согласился Тараканов, — у меня там прошлогоднее дельце в уездном суде завалялось.

На серых своих лошадях Егор навсегда канул в темноту ночи. В Усладе его никто из посторонних так и не видел, даже востроглазые комсомольцы не приметили. А человек в кубанке, Гуляш, остался с того вечера у Филиппа.

Когда после отъезда Егора сели ужинать, Гуляш, опять-таки не дожидаясь приглашения, подвинулся к столу, взял ложку и большой ломоть хлеба.

— С дороги, — сказал он, словно сам собирался угощать хозяина. Филипп оторопело воззрился на него и несмело попросил:

— Сними шапку — у нас в шапках не едят.

— Нельзя, — снисходительно ответил гость. — У меня примета на голове. — И он начал жадно есть.

— Увечье, что ли? — поинтересовался Филипп.

— Дал бы, право, поужинать: кому охота на голодное брюхо язык точить, — уже сердясь, отрезал Гуляш.

Спать он лег на кухне, так и не сняв шапки, словно в ней было зашито золото. Филипп подсел к нему на край кровати.

— В работниках, что ли, у моего брата?

Человек зевнул, но все же вступил в разговор, — после еды он, должно быть, подобрел.

— По мере надобности.

— За какую плату?

— Не рядились. От беды он меня спас. Я бежал, с дороги сбился. Замерз было. Он меня подобрал и отходил…

— Что з-за беда была?

Но Гуляш промолчал. Филипп вздохнул: с какой стороны подойти к этому истукану?..

— Некурящий?

— А зачем тебе знать?

— Вот так л-ляжешь и бросишь огонь. Далеко ли до греха.

— Я с огнем зря не балуюсь. Впрочем, не курю.

— А водка?..

— Что — водка?

— Пьешь? Т-тут я не против, ежели в меру. Сыну разрешаю.

— Здешней пить не буду.

— У тебя что, особенная какая? Ты ск-кажи, достанем.

— Я пью раз или два в год. Здесь не успею.

— З-значит, не долго собираешься пробыть у меня? — с тайной надеждой спросил Филипп.

— Как приветишь. Глядя по тому, сколько хлопот в доме будет.

И Гуляш сам перешел к расспросам:

— Семья у тебя большая?

— Можно сказать, одинокий.

— А баба где?

Филипп помедлил с ответом, думал: «За пазуху, черт, лезет. Да как тут промолчишь? Глазищи вон какие, так и буравят; должно быть, и в темноте светятся». И он сказал кратко, приспособляясь к отрывистой речи этого странного человека:

— Прогнал.

— С ними так и надо.

— И б-без них нельзя. Скушно.

— По чужим балуешься?

— Чужих не трогаю, с-своих хватает.

— Потише балуйся, — знающе посоветовал Гуляш, — от них вся беда.

— Известно. В родню н-не зову.

— И от родни надо подальше… Тебе мой хозяин как приходится?

— Слышал ведь: брат.

— Братья-то разные бывают.

— Ну, д-двоюродный. Разве Егор не говорил?

— О чем говорить, кроме дела? Вызвал, сказал: поедем к человеку, будешь исполнять, что надо.

Филипп сокрушенно закачался всем своим сырым телом так, что кровать заскрипела.

— О-хо-хо! Исполнять… В том и г-горе, что исполнять…

Гуляш приподнялся на локте:

— Заскучал? Зря. Ты этого при мне не делай.

Он еще долго расспрашивал; сколько в Усладе дворов, жителей, улиц; где пивная и кто в нее чаще других ходит; давно ли последний раз приезжал из волости милиционер; глубоки ли в деревне колодцы, и есть ли поблизости глухие овраги; падки ли здешние девки на подарки; не балуется ли кто из парней — не тащит ли из дома. Потом он вытянулся во весь рост на кровати, закинул руки под голову и пробормотал: