— За бабье счастье, тетка Павлина, пойдем…

— Нет. Иди уж ты одна. Я погляжу, как у тебя дело повернется, тогда, может, и сама осмелюсь… Прощай, мне домой пора.

По дороге Анка завернула на дом к пастуху. Но его хибарка, наполовину вросшая в землю, на замке, ставни закрыты. Ванюшки Чеботарева тоже не оказалось дома. Братишка Фомка сказал, что Ванюшка ушел в лес, зайцев стрелять, а его не взял, будет только к вечеру. И Фомка залился слезами.

Анка зашла в сельский Совет. Там тоже пусто. Сторож Федосеич, маленький старик, сидит на полу и плетет корзину.

— Пастух Семен не заходил? — спросила Анка.

— Кто это? Ах, не здешний-то!.. Был, был… Да вышел неизвестно куда. Председателя спрашивал. А председателя нашего… тю-тю!.. нет. И секретаря нет… Пьют, святки справляют… У них… тю-тю!.. Кажный день святки. Боюсь, как бы круглую сельсоветскую печатку не пропили. А я, сторож, отвечай, — зачем не укараулил… Тьфу!..

У Федосеича нет двух верхних и двух нижних передних зубов. В разговоре он присвистывает, точно неизвестная веселая пичуга. На лице Федосеича разлиты доброта и беззлобность. Сторож аккуратно стрижет клинышком пегую бородку и часто ковыряет в ушах особой ложечкой, которую носит на длинном гайтане вместе с крестом. Он всегда чисто умыт и гладко причесан. Гребешок у него по старинке привязан к поясу.

В сенях кто-то стучит, обшаркивая ноги. Федосеич глядит в окошко.

— Бона опять он… тю-тю!.. идет.

Пастух сердито хлопает дверью, потом крепко пожимает Анке руку:

— Здравствуй, здравствуй. Наконец хоть одна живая душа зашла.

Он бегает из угла в угол, по привычке нагибая голову, ероша стриженые волосы.

— Разбрелись все, как беспастушные овцы… Работнички! Кнутом бы всех отстегать…

Анка сидит на подоконнике, зовет:

— Семен, я тебя искала. Иди сюда.

Пастух присаживается рядом. Она торопливо и взволнованно рассказывает ему о разговоре с Груней, с теткой Павлиной:

— …Видишь, люди все же слушают нас, нужно только подход найти…

— Слушают, а как до дела — где-то прячутся, — перебивает Семен. Но Анка пропускает мимо ушей его слова, продолжает о своем:

— Груню, пожалуй, можно в ячейку вовлечь… Только знаешь, что она сказала?.. Да ты слушаешь или нет? Я ему — про важное дело, а он глазами — по стенам…

— Ну, что тебе еще сказала твоя Груня? — рассеянно отзывается пастух, занятый своими невеселыми мыслями. — Какое может быть у девчонки важное дело?

— Для тебя пустое, а для нее важное, — возражает Анка. — Скучно, говорит, у вас на собраниях… Вот отчего, Семен, к нам плохо молодежь идет.

— То есть как это скучно?! — возмущается пастух. — Большие политические события, кипит классовая борьба, а им скучно! Глупость это одна. И не надо нам таких весельчаков. Без них обойдемся.

— Да ты послушай хорошенько! Она не против докладов, она и в борьбе понимает. Только — спрашивает: «На гармошке у вас кто играет?» А я, понимаешь, не знаю. Одно ответила: «Кажется, у Ванюшки Чеботарева балалайка есть». Она и на балалайку согласна. Как ты думаешь, Семен, если Ванюшку с балалайкой привлечь? Можно это?

Пастух соскочил с подоконника, опять забегал по комнате.

— Гармошка, балалайка!.. Ну, ты подумала, что сказала? Дребедень — и больше ничего. Тут дело из рук валится, а она с гармошкой. Собрание бедноты надо проводить, а ни председателя, ни секретаря семью собаками не сыщешь. Как без них проводить?

Анка обиженно и угрюмо отозвалась с подоконника:

— Наши ребята и без председателя придут.

— Да разве в них дело? Наши всегда с нами. Тут важно новый народ собрать, разжечь хорошенько…

Анка уже и сама поняла, что, пожалуй, не вовремя заговорила о гармошке. Сейчас Семену не до того. Ладно, она еще вернется к своему. А сейчас действительно о другом надо. И Анка подробно передает, что услышала от Павлины:

— …Они собираются ножку нам подставить…

— Знаю! — отмахивается пастух. — Больше твоей Павлины знаю. Волчиная стая на нас собирается, а вожаком у них — Филипп. Ну, мы еще поохотимся!

— Мимо бы, Семен, не выстрелить?

— А я про что? С утра хлопочу… Ношусь по селу, как за разбежавшимся стадом…

Федосеич, молчавший до сих пор, последний раз взвизгнул над головой прутом, отставил корзину в сторону и, ковыряя в ушах своей ложечкой, засвистел:

— Тю-тю!.. Они к чему ведут? Я их повадочку знаю: перед выборами никого не найдешь, а потом, когда настанет день, явятся сразу. И тут давай крути-верти, созывай кого надо, а кого не надо — обходи. Не успел господи помилуй сказать, ан — опять Олеша Окулов в переднем углу на председательском месте сидит и печатью хлопает… Тю-тю!.. Это уже здесь не первый годок. Она вот знать должна, — показал сторож ложечкой ка Анку.

Гасилин пытливо глядит на старика:

— Ты чего распелся, божья птаха? Всерьез против них идешь или так — хвостом за углом, пока хозяин не видит?

Федосеич смеется добреньким смешком:

— А ежели я тебе откроюсь, какая народу польза будет? А если ты тоже… тю-тю!.. — кипишь, кипишь, да остынешь?

Пастух с размаху хлопает ладонью по столу:

— До конца! Или из меня дух винтом, или их под замок посажу. Говори, что знаешь? — подходит он к Федосеичу.

Тот направляется к двери, плотнее притворяет ее.

— Тю-тю!.. Перво-наперво жалованье мне, положенное миром, за шесть месяцев не платят: кажись, — прогуляли! Лаптями вот да корзинками кормлюсь…

— Мало, мало! — кричит пастух. — Это между прочим.

— Пьют… Кажный вечер лакают. То у Филиппа, то у председателя кооператива. Нашего председателя Олешу совсем споили. Что у Филиппа на уме, то у Олеши на деле.

— Знаю, пить на свои можно… Что насчет перевыборов говорят?..

— Насчет перевыборов… Тю-тю!.. У Филиппа линия такая — за Окулова руки тянуть.

— Ну, один Филипп много не натянет. Его голоса лишить надо…

Федосеич поднимается на цыпочки и с присвистом шепчет на ухо пастуху:

— Ему свой голос не надо, у него купленных голосьев хватит, он их гуртом по дешевке и на водку, и на хлеб, и на деньги покупает. Мигнет глазом — поднимут, мигнет другой раз — руки в карманы засунут.

Он отходит в сторонку и торжествующе смотрит на Гасилина:

— Это только присказка, а сказка впереди. Пьют, тащат, продают.

Что тут скажешь старику? Должно быть, правильно жалуется. Да ведь от слов до дела порой семь верст шагать. И пастух предлагает:

— Ревизию надо перед выборами навести!

— Ревизию… Тю-тю!.. Была уж ревизия. Кто в ревизии? Председателев племяш, судейский секретарь да Ванька Жмыхов. Про двоих и говорить нечего, а у Жмыхова два да два не четыре, а липовый лапоть. Расписаться не может — какой он ревизор!

Анка тоже встает с подоконника, подходит к ним:

— Мне на вас глядеть тошно!

— А что? — метнул глазами пастух.

— Да так. В дружбе один другого заверяет. До конца!.. Под замок сажать… А сами шепчутся. Тут надо не шептаться, а в трубу трубить, да не двоим, а народом. Понял?

Пастух ерошит короткой стрижки волосы:

— Неужели не понимаю? Верно! Ясно! Но как, говорю, людей собрать?

Анка кивает головою на сторожа:

— А вот он сейчас обойдет и покличет кого надо. Всего лучше нам бы с тобой пойти, да не так послушают, а к нему привыкли.

Пастух задумывается.

— И я так хотел. Опять же неудобно как будто, — без ведома председателя…

Анка сводит брови:

— Семен, ты в Красной Армии рядовым был?

— Был… рядовым…

— А воевал с белыми?

— Не успел, молод еще был.

— Если бы тебе командир на фронте приказал измену сделать, ты сделал бы?

Семен хватается за очкур галифе, сшитый по-военному, высоко, что-то ищет.

— Пристрелил бы шкуру! Так нас в армии учили.

— Понял теперь?

Пастух бросается к Федосеичу:

— Послужи для бедняцкого дела?!

— Отчего ж, — соглашается сторож. — Нас этому… тю-тю!.. власть учит — служи бедным людям. Только мы этим пользоваться не умеем.