В другой раз Анка сердито обругала бы Соломониду, но сегодня ей не хочется обижать нищую старуху.

— Ухожу, бабушка, не буду больше мешать, не приду больше, — примиряюще говорит Анка. — Прощай, Груня. Я спрошу Семена насчет балалайки.

Девки в сенях и верно закоченели: сбились в кучу, руки под концами платков спрятаны, носы посинели. Анка прошла мимо и улыбнулась, но не свысока, а просто смешно стало и немного жалко.

Анке хочется поскорее увидеть пастуха, поделиться разговором, который вела с Груней. Хороший разговор! Она торопливо идет по улице, шепчет сама себе: «Этак, пожалуй, еще комсомолка в ячейке прибавится. Не одна буду».

На бревнах, около чьего-то крыльца, по-праздничному сидит группа женщин. Щелкают семечки, судачат. Они впиваются глазами в Анку, в ее живот, усмехаются, отворачиваются. Слышен ядовитый шепот:

— Как это не стыдно людям себя показывать, сидела бы уж дома…

— Она, бабыньки, похваляется этим: глядите, мол, какая я бесстыдница!

Нет, сегодня Анка не пробежит мимо них молчком, боясь на вольный свет взглянуть. Не такой нынче день. Она направляется прямо к женщинам и, подойдя, со смехом, крепко, по-мужски хлопает по плечу молодуху Каплину:

— Пальцем стала на меня показывать, Наташа. А сама-то на котором месяце после свадьбы родила?

Наташа молча отодвигается. С другого конца бревна за нее отзывается Павлина Кукушкина, озлобленная вдовьим житьем и многолетним батрачеством на Филиппа:

— Известно когда — на четвертом месяце…

— Когда бы ни родила, да замужем, — возражает Наташа. — Что меж нами с мужем до женитьбы было, — венец покрыл.

— Покрыл! — с горечью повторяет Анка. — Худая это покрыша. Знаю… В ногах валялась, чтобы взял, на позор не выставлял. Какое теперь твое житье! А ведь ты молодая, красивая, по сердцу могла бы выбрать.

Высокая, еще не потерявшая прежнего дородства, но уже с седеющими висками, Павлина встает и широко взмахивает руками:

— Знаю я, какое ее житье! Свекровь бьет, свекор норовит облапить, муж по чужим бабам шляется, и все враз глядят в рот, как бы лишний кусок не съела. А ты им слова не скажи. Как же, чай, они тебя счастливой сделали! Он — Микита Спиридоныч Каплин, а ты — дочь Ваньки Крюшника. У него к обеду — щи с бараниной, а у твоего отца — ржанина с утиным молоком.

— На себя погляди! — шумят женщины. — Кто это к тебе вечерком стучится, а на рассвете задами домой уходит?

— Кто! — вызывающе кричит вдова, подхватив бока. — Будто не знаете кто!

— Знаем, — Филипп…

— А знаете — и спрашивать нечего. Тут все наружи. У него в грудях дыху не хватает — сипит, а все еще бесится. А я хоть не лицом, так ростом вышла. — Она заливается грубым смехом. Потом печалится: — Никуда не уйдешь, бабыньки. У меня четверо по лавкам, есть просят. А работать ни один не может. Вот и приходится кормить. Сладко, думаете? Иной раз слезой зальешься, а пустишь Филиппа. Утром слезу глотаю да на его гривенник за молоком бегу: ешьте, детки, мамкин стыд.

— Не надо, тетка Павлина, и другим в лицо пальцем тыкать, — тихо говорит Анка. — Ведь так и получается: одни по бедности, другие по ошибке.

— Я не в тебя тычу. Я в других тычу, а наперед всех в себя.

— В себя да в нее ткни, — сердится маленькая толстая женщина со свекловичными щеками, — а в нас погоди маленько…

Павлина злой наседкой налетает на нее:

— В вас! Что вы за матери святые, божие?! Кто это масленщика заезжего ночевать в сени пустил, не ты ли, тетка Марья, от живого-то, в городе, мужа?!

— Ну что ж, — краснеет тетка Марья, — место ведь не проспал…

— Я уж не знаю — проспал или нет. Видела только, как муж тебя колошматил да приговаривал: «Вот те за масленщиков новый платок, вот те за три фунта его подсолнечного масла». А ты, Дуняша, спрячь язык за щеку. Вместе у Каплиных на свадьбе пировали. Кто это с чужим молодым да холостым под сарай ходил, пока пьяный муженек спал?

Румяная Дуняша добродушно смеется:

— Ну и досталось мне после за этого молодого да холостого!

— То-то и есть, — разошлась Павлина. — Чего грех таить, не всякая из нас с любовью мужа принимает, не всякая с ним с радостью под венец шла… Кого насильно смолоду выдали, кого нужда понудила… А сердце у всякой, пока молода, играет — ласки просит… Дай, конечно, бог, чтобы у каждой в доме мир и любовь были, как вон у Марфы. А нет мира, уходи по-честному. Да ведь не всем счастье задается, не всякая смелости находит, чтобы уйти.

Женщины слушают, примолкнув. Анка, пользуясь тишиной, серьезно говорит:

— А я вот хочу по-другому жить. Женскую нашу долю искать. Ошиблась — и хватит. Хочу сама себе казаком быть. А уж если найдется человек, то чтобы — накрепко, навсегда. И — ни он мне не начальник, ни я ему не госпожа.

— Пусть тебе удача будет, — вздыхает Павлина. — Только надолго ли твоего казачества хватит? Есть, пить захочешь…

Женщины сочувственно кивают, поддакивают:

— Не ты первая нашу долю ищешь. Ее кощей в сундучок да в яичко запрятал. А ключ от сундучка в море бросил. Лет двенадцать тому назад одна смелая, вроде тебя, искала, искала да в Волгу вниз головой и кинулась. Нашла теперь, успокоилась…

— Ну, я плавать хорошо умею, не утону! — отвечает Анка. — И времена теперь другие. Я слушаю вас и думаю: ключ-то ведь у каждой из нас в кармане…

— Да ну, как же это так?! — со смехом всполошились женщины. — Выходит, только руку сунь!

А Наташа Каплина и в самом деле запустила руку в карман, достала горсть семечек, протянула Анке:

— Хочешь?..

— Спасибо, Наташенька! — Но семечки Анка грызть не стала, так и держала их в сжатом кулаке. — И сам Яшка меня уговаривал, и отец его с поклоном приходил. Не пошла! И никто меня не заставит. Нет теперь такого закона. Другой закон вышел: по любви, по согласию. Вот вам и ключ! Понятно?

— Как не понять. Только боязно. Против худой-то славы закон еще не написан.

— Тут уж сама держись. На всякий собачий лай не откликайся.

— Да ты чего перед нами стоишь? — засуетилась Павлина. — Садись, бревен хватит.

— Ой, некогда! — спохватилась Анка, вдруг вспомнив, что ей очень нужен Семен. — Некогда, дела.

Павлина увязалась за ней. Широко, по-мужски шагая — так, что Анка еле поспевала за ней, вдова говорила:

— Зашла бы ко мне как-нибудь повечерять, раз на бревнах некогда. Я тебя научу из кроличьего пуха платки вязать. Теплые получаются, мягкие. А ты мне про долю расскажешь. К девкам-то тебе неспособно теперь ходить.

— Не ко всем, — улыбнулась Анка. И рассказала о встрече с Груней.

— Это Пилясова-рыбака дочка? Знаю. Счастлив тот парень, кому в жены попадет. Зорянка-цветок, а не девушка. Ты не гляди, что тихая, она ершистая. Молода очень, вот пока и помалкивает…

Вдали улицу им перебегает Игнатий Тараканов. Бежит он озабоченной рысцой, под мышкой — брезентовый портфельчик.

— Тьфу! — плюется Павлина. — Пути не будет… Вот это и есть тот крольчатник, у которого я пух покупаю. Скупой, злыдень. Где-то в городе аптечные весы достал, на них пух и вешает. Держит весы, а у самого руки трясутся. Хлопнет рюмку — теперь, говорит, рука не дрогнет, в точности получится… Законник! Он твой главный недруг, славу про тебя пускает.

— Не главный, — возразила Анка. — Есть главнее.

— Ты про Филиппа?.. Ну, этот некоторыми мужиками, как лошадьми, правит: то правой вожжой дернет, то левой…

И Павлина рассказала, что когда она приходила убираться к Филиппу, то не раз видела, как у него собирался народ. Говорили о том, как бы складнее провести выборы в Совет, за кого голосовать. Сам Филипп хвастался Павлине, что пастуха Гасилина он в Совет пустит, но крепко приберет к рукам, сделает из него второго Окулова. Анке же в Совете не быть, так и уверял.

Анка предложила:

— Вот и пойдем со мной в Совет, тетка Павлина. Там должен быть Семен, все ему и расскажем.

Павлина испуганно замахала руками:

— Брось! Что ты! Окстись! Чтобы мне, да в мирское дело, вдове. Нет! Умрешь со стыда.