– Ранила! – голос Андрея звучал уже не так уверенно. Он съел наш «запечённый лосось», но я заметил, что у них самих осталось всего две коробки.

– Атакуем, – шепнул я. – З-2.

– Убили, – Аня вздохнула и отдала нам последнюю «Филадельфию».

– Мы выигрываем? – Мила не верила своим ушам.

– Сейчас. К-2.

Тишина. Андрей и Аня переглянулись.

– Промах, – сказал Андрей упавшим голосом. – У нас ничего нет.

– Ешь свой! – Мила подпрыгнула на месте.

Андрей, скрипя зубами, отправил в рот свой последний ролл – жалкий кусочек «Калифорнии», который они берегли на чёрный день.

– ПОБЕДА! – заорала Мила.

Я не удержался и поцеловал её – прямо при всех, не обращая внимания на то, что у неё изо рта торчала водоросль чука.

– Фу, – сказала Аня. – Вы целуетесь на костях поверженного врага.

– Я проиграл своей сестре и её придурку-парню, – простонал Андрей, падая на пледы.

– Скажи спасибо, что не Таносу, – усмехнулся я. – Ты бы уже рассыпался.

Аня засмеялась.

– Вы такие милые, когда не ругаетесь.

– Мы никогда не ругаемся, – соврали мы хором.

Я посмотрел на Милу. Она уставилась на экран, и на её лице играли блики. Она была красивая. Уставшая, с растрёпанными волосами, в её любимом свитере, в котором ходила уже третий день.

– Ты смотришь не туда, – сказала она, не поворачиваясь.

– Смотрю.

– На экран надо.

– Но интереснее мне тут.

Она повернулась и улыбнулась.

– Ты такой идиот.

Фильм закончился. Я включил следующий – «Мстители: Финал», чисто для фона. На стене Тони Старк прощался с дочкой. Аня уснула первой, свернувшись калачиком на плече у Андрея. Он зевнул, накрыл её пледом и через минуту засопел сам.

Мы с Милой остались вдвоём.

Гирлянды мерцали, а на стене Капитан Америка поднимал молот Тора.

– Знаешь, – прошептала Мила, – я люблю эту сцену. Стив такой… правильный. Даже когда всё против него.

– Я понимаю его, – сказал я. – Потому что он тоже долго не признавался, что чувствует. Боялся.

– Ты боялся?

– Очень. Два года.

Она провела пальцами по моей щеке.

– А теперь?

– А теперь я лежу в обнимку с тобой под гирляндами, которые сам повесил, с суши в животе и чувствую себя идиотом. Самым счастливым идиотом.

– Хорошо, – сказала она. – Потому что я тоже.

Я поцеловал её – долго, медленно, не торопясь. Под мерцание жёлтых огоньков и тихие голоса из проектора.

– Ты мой Капитан Америка? – спросила она полусонно.

– Я твой придурок, – ответил я. – Этого достаточно?

– Более чем.

Она закрыла глаза.

– Сладких снов, придурок.

– Сладких снов, Милка.

– Не называй меня так.

– Хорошо. Сладких снов, любовь моя.

Она не ответила – только придвинулась ближе и вздохнула.

Я смотрел на гирлянды, на её волосы, рассыпавшиеся по моему плечу, на кучу пустых коробок из-под суши, на спящего в обнимку лучшего друга с его девушкой – и думал, что это и есть счастье.

Не громкое, не пафосное. Простое. Как тёплый свет, как запах шоколада, как её пальцы, вцепившиеся в мою футболку даже во сне.

Я поцеловал её в макушку и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Лекции, очереди в буфете, вечные споры.

А сегодня – сегодня мы просто были вместе. Наконец-то всё наладилось.

Резкий оглушительный звон заставил меня быстро вернуться обратно. Илья стоял посреди кухни, а у его ног лежали осколки моей кружки. Не просто кружки! «Пусть у нас будут одинаковые, чтобы даже на расстоянии пить утренний кофе из одного набора». Это было парная чашка, вторую такую же Илья купил много лет назад в самый разгар нашей дружбы, которая могла перетечь во что-то большее. Это были дурацкие чашки из комикшопа на его было написано «у меня тоже есть план» (отсылка к Тони Старку), а на моей – « я всегда сержусь» – отсылка к Халку, а теперь и к нашим взаимоотношениям. Своей чашкой Илья давно не пользовался, может даже выбросил после нашей ссоры. А моя была напоминанием и последней ниточкой, связывающей меня с тем светлым прошлым. Она стояла в моей комнате дома и я недавно забрала её в общагу. Разбить эту чашку – для меня значило окончательно похоронить все надежды.

– Илюш, может тебя на пару сеансов к специалисту записать? Вижу у тебя явные проблемы с моторикой и, кажется, с глазами. Но ты не переживай, это лечится.

Что бы он сейчас ни сказал, уже ничего не спасёт его от неминуемой гибели.

– Да не кипятись ты, Милка, она сама под руку подвернулась. Видимо не выдержала твоего взгляда.

Он стоял беспомощно разводя руками, а в его карих, всегда таких уверенных глазах читалось (редкое для него) чувство вины.

– Ага, и ещё наверное сама решила превратиться в абстрактную композицию «расстрелянная надежда». Красиво, дорого-богато.

Илья вздыхает и раздражение мгновенно возвращается в его глаза, смывая вину.

– Перестань драматизировать.

Я подняла на него взгляд, поймала его. Вызов. Я бросила его, и он тут же подхватил.

– Я куплю тебе новую, или что ты там захочешь.

Я подхожу ближе, рассматривая осколки.

– Не надо, новую я сама могу купить. А вот в качестве извинений подойдёт эта футболка, – я показываю рукой на мерч «мстителей».

Он замер. Я видела, как сработал щелчок за его глазами. Эта серая футболка с потрескавшимся от многочисленных стирок логотипом была его талисманом. Его второй кожей.

– Ты с ума сошла? Это же лимитка! Выбери что-то другое.

Я переступила через осколки, медленно приближаюсь к нему. Расстояние между нами сократилось до пары шагов и я чувствовала исходящее от него тепло.

– Нет, нет, нет, только она сможет тебя спасти.

Воздух стал тягучим и сладким, как яд. Он смерил меня взглядом – дерзким, вызывающим, с пляшущими огоньками внутри, от чего моё сердце стало бешено стучать. Он понял, что отступить – значит проиграть. Уголки его губ дрогнули в подобии ухмылки.

– Ну, если только за хорошее поведение. Может, попросишь как-нибудь повежливее?

– Дорогой Ильюшечка Дмитриевич, будь столь добр, подари мне, недостойной, свою драгоценную футболку, дабы я могла вытирать о неё слёзы утраты моей потерянной кружки. Так лучше? – Пришлось подыграть, я понимала, что другого шанса заполучить мерч из лимитированный коллекции у меня не будет.

– Вот видишь, можешь же, когда постараешься. Как скажешь, котёнок.

До этого я была абсолютно уверена, что он будет торговаться, упираться и итоге принесёт мне футболку завтра, свёрнутую в комок. Но Илья улыбнулся, в его глазах стал отчётливо виднелся огонёк азарта, тот самый, опасный, который я помнила ещё с детства. И прежде чем я успела что-то сообразить, его руки потянулись к подолу футболки. Его взгляд приковал меня к месту, пока его руки скользили по торсу, собрав мягкую хлопковую ткань в охапку. Мускулы на его прессе напряглись, обрисовав каждый рельеф, каждую линию. Затем он схватил ткань и одним резким, пластичным движением через голову стянул футболку. Волосы взъерошились, упав на лоб тёмной, непослушной прядью. Это движение – обнажение не просто тела, а очередная уступка в нашей, уже вечной войне.

У меня перехватило дыхание. Я залипла на пару секунд, забыв про разбитую кружку и про все на свете. Мозг отключился, оставив только визуальную картинку и громкий стук сердца в ушах. Он протянул футболку мне. Ткань была ещё тёплой от его тела, влажной от испарины на ключицах. Она пахла им: его парфюмом, его гелем для душа, его кожей.

Я взяла футболку. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулак вместе с тканью, чтобы он не заметил мою слабость. Нужно срочно что-то сказать, что-то колкое, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией.

– Эффектно. Теперь ясно, куда все твои мозги ушли – в мышцы. Но над грацией ещё стоит поработать, пока больше похоже на железного человека в первом костюме.

– А теперь уходи, скоро Аня должна прийти. Думаю, если она застанет тебя в таком виде, то потом меня будет ждать допрос.