– Илья, – я почувствовала, как к горлу подступает комок. – Ты сейчас меня доведешь до слез.

– А я хочу, чтобы ты если и плакала, – он улыбнулся, – но только от счастья.

Мы подошли к уличным музыкантам. Они играли что-то медленное, грустное. Я остановилась послушать, а Илья вдруг отпустил мою руку и сделал шаг вперёд.

– Илья? – я удивилась.

Он подошёл к парням с гитарами, о чём-то переговорил с ними, и один из них улыбнулся и кивнул. Илья взял гитару, сел на низкую скамеечку и посмотрел на меня.

– Ты что делаешь? – спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

– Слушай, – он улыбнулся и начал играть.

Я узнала мелодию не сразу. А потом он запел. Голос Ильи был тихим, чуть хрипловатым. Он смотрел только на меня, не отрываясь. Вокруг стали собираться люди, кто-то достал телефоны, кто-то улыбался. А я стояла и чувствовала, как слёзы текут по щекам.

…Всё в тебе нравится, я хочу в тебя вглядываться

Каждый сантиметр тебя заставляет плавиться

Мне нету разницы, что судьбой мне достанется

Мне уже прислали тебя, с остальным справимся…

Он пел про меня, про нас. Про то, как он боялся и верил, как отступал и возвращался. Я смотрела на него и не могла поверить, что этот человек – мой. Что он сидит здесь, на этой дурацкой скамеечке, в новогоднюю ночь, и поёт мне песню при всем городе.

…Знаешь, ты 100 из 100, только ты ещё прекрасней

Ты звучишь как классика среди современной массы

Ты как лучшее кино, ты как красное вино

Годы так быстро бегут, ты станешь лучше всё равно…

Я не сдерживала слёз. Они текли, и я даже не вытирала их. Внутри всё трепетало, пело, взрывалось. Это было лучшее из того, что я пережила в жизни. Лучшее из того, что я когда-либо переживу. Лучше, чем любой концерт, любая поездка, любой подарок.

…А-у-у-у-у-у

Больше думать не могу ни о чём, кроме тебя, у-у…

Он закончил. Тишина длилась секунду, потом раздались аплодисменты. Кто-то свистнул, кто-то крикнул «Молодец!». Но Илья смотрел только на меня.

Я подошла к нему. Не могла идти быстро – ноги не слушались. Он встал, отдал гитару парню и открыл руки.

– Мила, – сказал он.

– Я люблю тебя, – выдохнула я и бросилась ему на шею.

Он обнял меня так крепко, что я почувствовала его сердце – оно билось так же сильно, как моё.

– Я тебя тоже, – прошептал он мне в волосы. – Очень. Навсегда.

И он поцеловал меня. Не легко, не едва касаясь – а так, будто хотел сказать этим поцелуем всё, что не смог сказать словами. Вокруг хлопали, кто-то даже крикнул «Горько!» и мы оторвались и залились звонким смехом. Мир сузился до нас двоих – до его губ, до его рук, до его дыхания.

Мы стояли посреди улицы, под гирляндами из золотых огней, и смотрели на фейерверки, которые взрывались над городом. Снег наконец пошёл – крупный, пушистый, настоящий.

– Мил, – сказал Илья.

– М?

– Спасибо, что ты случилась в моей жизни.

Я не ответила. Просто прижалась к нему и закрыла глаза.

В аэропорту, говорят, люди бегут навстречу друг другу, и это – лучший момент в жизни. Но я знала: лучший момент – вот этот. Стоять обнявшись посреди зимней улицы, слушать, как бьётся его сердце, и знать: мы есть друг у друга. И это навсегда.

Потому что бывает любовь с первого взгляда, бывает любовь на расстоянии, а бывает – та, которая росла годами. Которая начиналась с глупых ссор, а продолжилась песней под гитару в новогоднюю ночь. И это была наша любовь. Самая настоящая и самая важная.

Он взял меня за руку, и мы пошли обратно, оставляя на снегу следы. Рука в руке, плечо к плечу. Двое. Навсегда.

Я смотрела на него и думала: вот я и дома. Не в квартире, не в городе – в нём. В его улыбке, в его глазах, в его руке, которая сжимала мою. Вот где мой дом. И я никуда не уйду. Никогда.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Я толкнул дверь, переступил порог и на секунду замер. В прихожей пахло выпечкой – мама, наверное, пекла пирог после работы. На вешалке висело только мое пальто и мамина куртка, отцовское всё еще отсутствовало. Наверное задержали на работе.

– Я дома, – сказал я негромко, снимая кроссовки.

– Проходи, – отозвалась мама из кухни. Голос у неё был ровный, спокойный.

Я прошёл в ванную, тщательно вымыл руки. Взглянул на своё отражение в зеркале: волосы чуть растрепаны, глаза блестят, на губах застыла полуулыбка. Довольная, почти торжествующая. В кармане рюкзака лежала флешка – копия документов, которые я сегодня подменил в приёмной Валерия Михайловича. Оригиналы унёс, пока никто не заметил. Через пару дней начнётся проверка, всплывут липовые накладные, и тогда... тогда Котовы узнают, что такое терять.

Я вышел из ванной и направился на кухню.

Мама сидела за столом, подперев голову рукой. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем – видимо, она ждала уже давно, и в ожидании не заметила, как чай перестал быть горячим. Лицо у неё было уставшее, даже какое-то… постаревшее, что-ли. Внутри кольнуло что-то неприятное, но я быстро подавил это чувство.

– Привет, мам, – он сел напротив, положив рюкзак на пол. – Почему не ужинала?

– Не хотелось, – она слабо улыбнулась. – Ты сегодня позже обычного.

– Практика затянулась. Пришлось задержаться, – я взял чашку с чаем, но пить не стал – поставил обратно. – Много работы было.

– Как Валерий Михайлович? – спросила мама, глядя на него в упор.

– Нормально, – я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Всё подписал, дневник, отчёт. Даже сказал, что я перспективный, и если захочу после универа, могу к ним устроиться.

– Хороший человек, – тихо сказала мама.

– Да, – Влад кивнул. – Добрый, доверчивый.

Я хотел добавить что-то ещё, но мама вдруг спросила:

– Ты что-то сделал, да?

Я замер.

– Что именно? – спросил я, хотя прекрасно понял.

– Ты отомстил им за отца, я все вижу по твоим глазам.

Тишина стала тягучей, как смола. Я смотрел на маму, и в её глазах не было гнева – только какая-то глубокая, давно притаившаяся печаль.

– Да, – ответил он, наконец. – Через пару дней у них начнутся проблемы, крупные.

Мама закрыла глаза и долго молчала. Потом открыла и сказала:

– Влад, мне нужно тебе кое-что рассказать. Я должна была сказать это давно, но боялась.

– О чём ты? – голос у меня сел, что я аж не узнал.

– О твоём отце. О том, почему его на самом деле уволили из фирмы Котовых.

Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Сидел неподвижно, боясь шелохнуться.

– Его не подставили, – мама говорила тихо, но каждое слово отдавалось в висках тяжёлым стуком. – Он брал взятки от поставщиков. Долго брал, пока Котов не узнал. Собрали комиссию, всё проверили. Ему предложили уйти по собственному желанию, чтобы не позориться и не потерять место в других компаниях. Он согласился.

– Не может быть, – я сжал край стола так, что побелели костяшки. – Ты же всегда говорила, что его подставили. Что Котовы вышвырнули его, потому что он кому-то перешёл дорогу.

– Мы с папой врали, – она покачала головой, и в её глазах стояли слёзы. – Боялись, что ты перестанешь уважать отца. Боялись, что ты будешь его ненавидеть. А он не оправдывался, всё молчал. Стыдно ему было, наверное, и перед тобой, и передо мной.

– Сколько я себя помню, он мучился, – выдохнул я. – Искал работу, не находил. Потом начал пить, у нас не было денег. Ты подрабатывала уборщицей. И всё это из-за него самого?

– Он сам виноват, – мама утёрла слёзы тыльной стороной ладони. – Но я не хотела, чтобы ты знал. Я думала: зачем тебе эта правда? Думала,что так будет лучше.