Она пришла фиксировать труп.

Под мышкой у неё лежал заранее составленный акт, в нагрудном кармане торчала авторучка, острая, не хуже скальпеля. Шла поставить точку и передать меня Золотарёву на блюдечке.

Лицо у Комаровой, шагнувшей через порог, было лицом женщины, отрепетировавшей этот момент перед зеркалом не один раз — и теперь наконец дорвавшейся.

Я стоял за стойкой со стаканом кофе в руке. Смотрел.

Где-то под кадыком, в районе щитовидки, начала разворачиваться медленная, неуютная для собеседника усмешка.

Ну что же, Антонина Викторовна. Сейчас будет интересно.

— Покровский! — Комарова шагнула через порог и окинула приёмную взглядом победительницы. — У вас датчики задымления когда последний раз проверялись?

Голос у неё звучал с выверенной строгостью. Она знала, что пришла не за датчиками. Я знал, что она знала. Воздух между нами был пропитан этим пониманием.

Папка под мышкой. Авторучка в нагрудном кармане. Планшет в левой руке. Полная боевая выкладка.

А лицо ее было великолепно. Антонина Викторовна Комарова светилась предвкушением, и оно проступало сквозь чиновничью маску.

Она пришла за трупом, которого не существовало. И только за ним.

Я поставил стакан с кофе на стойку, расправил плечи и улыбнулся.

— Антонина Викторовна! — произнёс я таким тоном, каким встречают дорогую тётушку из Воронежа. — Какая честь! Проходите! Смотрите всё, что вашей душе угодно. Клиника открыта, мы работаем, документация в порядке. Чаю?

Комарова моргнула. Предложение чая на войне было издевательством. Она это почувствовала, я видел, как дрогнули ноздри, но ответить не смогла, потому что формально придраться было не к чему.

— Обойдусь, — процедила она и шагнула в приёмную.

Ксюша за стойкой сидела с идеально прямой спиной и выражением лица прилежной ученицы. Журнал раскрыт, ручка в пальцах. Образцовая ассистентка образцовой клиники. Только кончики ушей порозовели, выдавая напряжение.

А вот Сани по-прежнему не было.

Эта мысль засела под рёбрами. Саня, мать его. Человек, у которого с пунктуальностью очень сложные отношения. Двадцать минут назад он позвонил и пообещал быть, а это у Сани означало всё что угодно.

Проблема была конкретной и острой. Комарова наверняка его запомнила. Если этот обормот ввалится сейчас в клинику, заметив его и опознав, Комарова стянет с нитки весь клубок: бланки, документы, фальшивые паспорта животных. Вся легализация, ради которой мы рисковали свободой, рассыплется за три секунды.

Снаружи я улыбался. Внутри считал варианты и чертыхался через один.

Комарова тем временем пересекла приёмную. Не замедляя шага, прямо и целеустремленно двинулась к двери стационара. На датчики задымления она не посмотрела ни разу. На потолок тоже. Весь её фальшивый повод лежал на полке, забытый за ненадобностью, потому что Антонина Викторовна шла смотреть на мёртвого баргеста, и ничто в этом мире не могло её отвлечь.

Я мягко, ненавязчиво, с видом заботливого хозяина, шагнул ей наперерез.

— Может, начнём с операционной? — предложил я. — Там проводку недавно обновили, Алишер делал, всё по стандарту. И датчики как раз там, две штуки, над дверью и у вытяжки.

Комарова даже не повернула головы. Грузная фигура в сером костюме обогнула меня по дуге, и продолжила движение к стационару.

— Нет, — бросила она через плечо. — Начну издалека.

Издалека. Ну конечно. Стационар, это «издалека». Место, где по её расчётам лежит труп бронированного баргеста с отравленным Ядром, разложившимися каналами и остаточным зелёным свечением «Зелёного дракона».

Она даже не пыталась играть тонко. Золотарёв, видимо, позвонил ей ночью и сообщил, что зверь накачан, до утра не протянет, можно ехать с актом. Комарова составила бумагу, подобрала формулировки, вписала дату и время. Оставалось войти, констатировать смерть, зафиксировать и раздавить. Чистая, безупречная операция, рассчитанная на то, что молодой нищий фамтех с Пет-пунктом на окраине не сможет спасти зверя, отравленного запрещённым стимулятором.

Они просчитали всё, кроме одного: я варил антидот от «Зелёного дракона» ещё в те времена, когда Золотарёв торговал контрафактными ошейниками на барахолке. Конечно, образно выражаясь — всё-таки надо учитывать парадокс времени.

Комарова толкнула дверь стационара. Петли жалобно скрипнули.

Я задержался на секунду. Обернулся к Ксюше, и мы встретились глазами.

— Успела? — одними губами спросил я.

Ксюша кивнула.

— Успела, — прошептала она.

Я подмигнул.

— Тогда пойдём смотреть на её физиономию, — чуть улыбнулся я.

Мы вошли в стационар следом за Комаровой и остановились у порога.

Она стояла посреди помещения, и вся инерция, несшая её от входа через приёмную к этой двери, схлынула разом. Она просто стояла и смотрела.

Баргест сидел в клетке.

Массивная голова поднята, уши торчком, глаза ясные, с вертикальными зрачками, в которых плескалось здоровое, сытое любопытство. Костяные пластины лежали ровно, без единой зеленоватой искры. Толстый бронированный хвост, ритмично постукивал по дну клетки, каждый удар отдавался мягким металлическим звоном.

При виде людей баргест привстал на передних лапах и ткнулся широкой мордой в решётку, обнюхивая воздух. Через эмпатию долетело бодрое, заинтересованное:

«Люди… Еда?.. Мясо?.. Та, с тёплыми руками, где?..»

Ксюшу он искал. Запомнил её ладони и хотел ещё.

Комарова застыла. Папка в руках опустилась, планшет дрогнул. До этого момента стиснутая челюсть ослабла, и рот приоткрылся.

Я наблюдал за ней с профессиональным интересом хирурга. Лицо Антонины Викторовны проходило стадии, и каждая стадия заслуживала отдельного описания.

Первая была недоумением: брови поползли вверх, складки на лбу собрались гармошкой. Вторая, отрицание: глаза сузились, голова наклонилась вбок, словно изменение угла зрения могло превратить живого баргеста обратно в труп. Третья, паника: зрачки расширились, по виску скользнула капля пота, пальцы на папке побелели от хватки.

Красиво. За время опыта, я насмотрелся на людей, у которых рушатся планы. Зрелище каждый раз доставляло мне некоторое мрачное удовольствие, в котором стыдно признаться, но лгать самому себе ещё стыднее.

— Э-э-э… — выдавила Комарова, звук был похож на скрип несмазанной двери. — А… откуда у вас это?

Она ткнула пальцем в сторону баргеста. Палец подрагивал.

Я сложил руки на груди, привалился плечом к дверному косяку и ответил с той предельной вежливостью, которая бесит сильнее любого хамства:

— Один клиент привёл вчера. В ужасном состоянии, Антонина Викторовна, еле дышал. Хроническое и запущенное истощение Ядра. Но мы, знаете ли, чудеса творим. Тут маленькая клиника, тёплые руки, индивидуальный подход. Вылечили! Посмотрите, какой красавец.

Баргест, словно подтверждая мои слова, тряхнул головой и звонко чихнул. Из пасти вырвалось облачко тёплого, совершенно прозрачного пара. От зелёной отравы в нём не осталось и следа.

— Вы, главное, не отвлекайтесь, — добавил я заботливо. — Проверяйте свои датчики. А после, можете быть свободны. У нас через полчаса запись, бабушка с мурлоком, не хотелось бы задерживать пожилого человека.

Комарова молчала.

Я буквально видел, как в глубине маленьких, цепких глаз, со скрипом и искрами проворачиваются ржавые шестерёнки. Механизм, отлаженный на один-единственный сценарий: войти, зафиксировать труп, предъявить акт, столкнулся с реальностью, в которой труп виляет хвостом и просит мяса. Шестерёнки скрежетали, буксовали и выбивали искры, пытаясь перестроиться на ходу, но перестраиваться Антонине Викторовне было некуда. Запасного плана у неё не было. Золотарёв гарантировал ей мёртвого зверя и вот он, зверь, жив и весел.

Я позволил тишине повисеть. Секунду, другую, третью. Пусть дойдёт и прочувствует.

Пока Комарова переваривала крушение своей маленькой империи, я скользнул взглядом по стационару, и внутри тихо потеплело. Вольер Искорки на месте, саламандра дремала, свернувшись кольцом. Шипучка в стальном террариуме задумчиво грызла край кремниевой подложки. Пуховик лежал на своей подстилке, голубые глаза полуприкрыты, он дремал.