Клетка с нелегальной, незарегистрированной, говорящей лозунгами совой стояла посреди приёмной, на стойке администратора, без покрывала, на виду у всего мира.

Если это Комарова вернулась, то нам конец. Прямо здесь, прямо сейчас, без вариантов и запасных планов.

— Зараза, — выдохнул я сквозь зубы. — Только не это. Мы посреди приёмной с нелегальной совой.

Ксюша, побелев до кончиков ушей, схватила клетку обеими руками и попыталась спрятать её за спину. Клетка была большая, Ксюша маленькая. Из-за её плечей торчали прутья с обеих сторон, а сверху виднелась белая макушка Феликса, который вытянул шею и с любопытством разглядывал входную дверь.

Дверь открылась.

На пороге стоял Саня. Абсолютно счастливый, довольный жизнью Александр Шестаков, по прозвищу Шустрый. Фингал под левым глазом. Широченная улыбка от уха до уха. В правой руке был пакет, набитый чем-то тяжёлым и бугристым. Левая рука в кармане худи.

— Здарова! — объявил он с порога. — Я тут вам…

Ксюша судорожно со всхлипом выдохнула и клетка в её руках опасно накренилась. Феликс внутри пискнул и вцепился когтями в жёрдочку.

— Шестаков, ты дурак! — выпалила Ксюша. — Напугал до смерти!

Саня моргнул. Посмотрел на Ксюшу, державшую клетку за спиной с выражением застигнутой врасплох преступницы. Посмотрел на Феликса, который через решётку пристально изучал его рептильными зрачками. Посмотрел на меня.

— Саня, — произнёс я, и в моём голосе смешались облегчение, гнев и усталость. — Блин. Ты где шлялся всё утро⁈

Саня моргнул. Осмыслил картину: меня, застывшего у вольера Искорки с рукой у лица; Ксюшу, попытавшуюся спрятать клетку за спиной; Феликса, который через прутья изучал Саню так, словно прикидывал, к какому идеологическому лагерю отнести нового товарища.

Улыбка с Саниного лица не сошла. Она только чуть сместилась, стала немного озадаченной.

— Чего вы такие? Как покойники. Бледные. Особенно ты, Ксюш, ты ваще как простыня, — подметил он.

— Шестаков, — я наконец разлепил зубы и услышал, что собственный голос звучит хрипло, будто я три часа орал. — Где. Ты. Шлялся.

Пришлось повторить вопрос, чтобы до него наконец дошло.

В груди давило. Адреналин искал выхода, и сейчас этот выход формировался в виде праведного гнева на единственного доступного виновника. Логика подсказывала, что Саня тут ни при чём. Логика подсказывала. А вот организм требовал на ком-то отыграться, и Саня подвернулся очень удачно.

Саня поставил пакет на пол у двери. Внутри звякнуло стекло.

— Так я ж вовремя пришёл, — он развёл руки в стороны, демонстрируя степень своей правоты. — Мих, ты не понял. Я ж не дурак. Подхожу к клинике в восемь сорок, и что я вижу? У входа тачки. Чёрные, дорогие, с тонированными стёклами. Один движок ещё работал, я слышал, как урчит. И вокруг трутся знакомые лица. Клим, амбал второй, и какая-то баба в сером пальто с папкой. Я её сразу опознал, это ж Комариха, та самая, которая у Олеси в кафе была.

Я молчал. Ксюша рядом со мной тоже притихла. Феликс крутил головой, переводя зрачки с Сани на меня и обратно.

— Я постоял, посмотрел, — продолжил Саня, и в голосе появились нотки лектора, объясняющего очевидное. — Прикинул. Сразу понял, что у вас тут движуха, и моё лицо в этой движухе ни разу не нужно. Комариха меня знает. Если бы спалила, это был бы ваще трындец, потому что у меня в кармане… — он осёкся и быстро поправился, — короче, мне светиться было нельзя. Ну я отошёл за угол к мусорным контейнерам. Сел на ящик. Покурил. Подождал.

— Подождал, — повторил я.

— Ну да. Вижу: они выходят. Сначала Золотарёв с Климом, эти шли спокойно. Сели себе, уехали. Потом Комариха выскочила, как ошпаренная, прямо до своей машины бежала, чуть на каблуках не навернулась. Я ещё минут десять подождал, для верности. Чтобы точно. И вот пришёл.

Он посмотрел на меня выжидающе.

— Что? Я ж всё правильно сделал? — спросил он.

В груди что-то отпустило. Давление сходило с грудной клетки и расходилось по плечам, по рукам, оседало где-то в кончиках пальцев тёплой тяжестью.

Сорок лет работы с людьми научили меня несложной вещи. Иногда раздолбай оказывается раздолбаем. А иногда тот же раздолбай оказывается человеком, у которого на правильное решение уходит ровно столько же мыслительных ресурсов, сколько у профессора на построение силлогизма, просто работает он по другим каналам. Саня, которого я последние пятнадцать лет своей первой жизни считал болваном на коротких ножках, только что прочитал ситуацию у входа в клинику быстрее, чем многие штатные аналитики Синдиката читали брифинг.

Я медленно выдохнул через нос. Пальцы разжались, и я обнаружил, что всё это время держал кулаки на уровне рёбер, готовясь то ли к удару, то ли к падению.

— Правильно, — сказал я. — Саня, ты молодец.

Саня просиял ещё ярче, хотя казалось, что больше уже некуда.

— А чего тогда такие лица?.. — недоумевал он.

— А телефон у тебя чего выключен⁈ — Ксюша наконец опустила клетку на стойку и шагнула вперёд. Маленькая, бледная, она сейчас разворачивалась в боевую стойку, и я видел, как у неё краснеют скулы. — Я тебе пять раз звонила! Пять! Я думала, тебя убили! Уже думала, тебя в багажнике увезли!

Саня хлопнул себя по карману, выудил мобильник и потыкал в чёрный экран.

— Ой… сел.

Он подержал телефон на вытянутой руке, словно надеялся, что устройство передумает и оживёт от стыда.

— Я думала, ты помер, придурок, — сказала Ксюша почти нежно.

— Ну вот же я. Целый, — Саня изобразил поклон. Фингал на его роже подмигнул багровым. — Готов к награде.

Я выпрямился, вытер рукавом халата уголки глаз и почувствовал, как лёгкие наконец дышат свободно. Грудная клетка раскрылась, давление сошло.

— Знаете что? — сказал я. — Мы отбились. Реально. Утром Золотарёв пришёл сюда с уверенностью, что выйдет с моей клиникой в кармане и моей лицензией под мышкой. А ушёл с пустыми руками и счётом на круглую сумму. Комарова сбежала, не закончив проверку. Они проиграли.

Я набрал в грудь воздуха и громко, так, что в собственных ушах зазвенело, рявкнул:

— Ура!

Ксюша подпрыгнула на месте, прижала ладони к щекам и взвизгнула:

— Ураааа!

Саня вскинул руку с зажатым в ней дохлым телефоном и заорал так, что задребезжали стёкла в шкафах:

— УРРРРААААА, ТОВАРИЩИ!

За спиной Ксюши тут же прорвался скрипучий голос:

— Да здравствует Великая Октябрьская Социалистическая Революция! Слава трудящимся! Ура, товарищи!

Мы замерли.

Феликс на стойке расправил перья и принял позу оратора на броневике, насколько это было возможно для совы в клетке.

— Угнетатели бегут, — добавил Феликс с глубоким удовлетворением, — пролетариат торжествует. Я знал, доктор. Я верил.

Тишина продержалась две секунды. Потом я согнулся пополам.

Хохотал я так, что пришлось опереться рукой о стойку, иначе ноги подкосились бы.

Ксюша села прямо на пол, обхватила колени и тряслась беззвучно, потом со звуком, потом снова беззвучно.

Саня бил себя ладонью по бедру и рычал что-то нечленораздельное, а из его глаз катились слёзы и расползались по фингалу, придавая синяку влажный, патетический вид. Феликс на стойке распушился и наклонил голову набок, явно недоумевая, какая часть его речи вызвала такую реакцию у зрителей.

Я смеялся и думал. Вот ровно так должна выглядеть команда после боя. Трое рыдающих от смеха идиотов и сова-большевик, комментирующий событие из клетки. Это моё. Это работает. Этого хватит, чтобы пережить следующий удар, какой бы он ни был.

Колокольчик над дверью звякнул в третий раз за утро.

На пороге стояла бабушка с переноской. Из переноски доносилось обиженное мяуканье. Бабушка смотрела на нас троих в полприёмной с выражением, на котором отчётливо читался вопрос: туда ли она пришла.

Я кое-как выпрямился, поправил халат, согнал улыбку до приличного уровня и сказал самым серьёзным голосом, на который был способен: