Из стационара донеслось скрипучее:
— Принято! Временное управление предприятием переходит в руки пролетариата!
Саня посмотрел на меня с выражением «ты серьёзно?». Я промолчал. Он подхватил куртку.
Пекарня Валентины Степановны располагалась в двух минутах ходьбы от Пет-пункта. Я открыл дверь.
Сладкий, тёплый запах ударил в лицо. Молодой желудок тут же отозвался утробным бурчанием, которое в тишине пекарни прозвучало неприлично громко.
Валентина Степановна стояла за прилавком. Полная, розовощёкая, в белом фартуке и косынке, с мучными следами на рукавах.
Свернувшись клубком на её правом плече устроилась Булочка.
Жемчужный фенек шестого уровня выглядел как игрушка из дорогого магазина: маленькое тельце, перламутровая шёрстка, переливающаяся в свете ламп, огромные уши, чёрные глаза-пуговицы. Сидел на плече Валентины, как живой воротник, и выглядел абсолютно мирным и безопасным.
До тех пор, пока в пекарню не вошёл Панкратыч.
Булочка подняла голову. Уши встали торчком, как две спутниковые антенны, и развернулись в сторону двери. Чёрные глаза-пуговицы мгновенно превратились в два прицела. Верхняя губа поползла вверх, обнажая тридцать два мелких, острых, белоснежных зуба.
Раздался стрекот.
Высокий, пронзительный, с металлическим оттенком, какой издают мелкие хищники, когда чужак пересекает невидимую границу. Я этот звук слышал в учебных записях десятки раз: территориальное предупреждение, стадия два из четырёх. Стадия три, это укус. Стадия четыре — преследование.
До стадии три Панкратычу оставалось метра полтора.
— Ой, Сёмочка! — Валентина Степановна прижала ладонь к щеке. — Булочка, ну что ты! Это же Сёмочка, он хороший! Ну перестань!
Булочка не перестала. Стрекот усилился. Перламутровая шёрстка встопорщилась вдоль хребта, от загривка до хвоста. Фенек медленно, не сводя глаз с Панкратыча, начал сползать по руке Валентины Степановны вниз. К прилавку. Готовясь к прыжку.
— Стоп, — сказал я. — Семён Панкратыч, замрите.
Панкратыч замер. Он стоял в дверях. Красный, с кулаками по бокам, и вся его двухметровая прапорщицкая стать излучала именно то, чего нельзя было излучать рядом с территориальной самкой фенека: силу, доминирование и намерение войти.
— Всё логично, — сказал я, подходя к прилавку сбоку, чтобы не закрывать фенеку обзор. — Семён Панкратыч, вы для неё крупный, громкий самец, претендующий на внимание её «мамы». Каждый раз, когда вы входите в пекарню, Булочка видит угрозу. И реагирует единственным доступным ей способом, атакой.
— И что мне делать⁈ — Панкратыч стоял в дверях.
— Вам нужно продемонстрировать подчинение.
Тишина. Долгая, тяжёлая, такая, от которой в пекарне, казалось, осел воздух.
— Чего? — неверящим тоном переспросил Панкратыч.
— Подчинение, Семён Панкратыч. Присесть. Опустить глаза. Протянуть лакомство на открытой ладони. Показать фенеку, что вы не угроза, а нижестоящий член стаи, пришедший с дарами.
Лицо Панкратыча прошло через несколько стадий, и каждая стадия была отдельным произведением искусства. Сначала недоверие. Потом возмущение и ярость, от которой побагровела шея, щёки и лоб.
— Прапорщик ВДВ будет подчиняться лисе-переростку⁈
— Если хотите пить чай с Валентиной Степановной, то будете, — ответил я.
Валентина Степановна за прилавком покраснела. Булочка на её руке всё ещё стрекотала. Панкратыч стоял в дверях и боролся с собой.
Гордость продержалась секунд пятнадцать. Потом Панкратович быстрым, почти воровским коротким взглядом посмотрел на Валентину Степановну, но я его перехватил. В этом взгляде было всё, что нужно знать о мотивации. Единственная женщина, ради которой прапорщик ВДВ готов сесть на корточки перед существом весом в полтора килограмма.
— Ладно, — выдавил он. — Что делать?
— Для начала присесть. На корточки. Медленно и плавно. Глаза в пол, не смотрите на фенека прямо. Прямой взгляд для мелких хищников это вызов. И мягкий, тихий, сюсюкающий голос, — наставлял я Панкратыча, отслеживая движения фенека.
— Сюсюкающий⁈
— Сюсюкающий, Семён Панкратыч. Высокие частоты, ласковая интонация. Это снимает территориальную тревогу.
Ксюша за моей спиной тихо вцепилась пальцами в рукав Саниной куртки. Я не оборачивался, но периферийным зрением видел: она кусала губу, чтобы не издать ни звука. Глаза у неё за стёклами очков были круглые, полные того мучительного умиления, какое испытывают, когда наблюдают за чужой историей любви.
Саня стоял рядом с ней и смотрел в стену. Плечи у него подрагивали. Губы были плотно сжаты, и на скулах ходили желваки. Он давился смехом. Молча, с выпученными глазами и красным лицом.
Панкратыч начал опускаться.
Медленно. Мучительно. Со скрипом в суставах.
Одно колено. Второе. Руки упёрлись в пол. Голова опустилась.
Двухметровый Панкратыч сидел на корточках посреди пекарни, глядя в кафельный пол и пыхтя, как паровоз.
— Теперь, — сказал я ровно, — протяните правую руку вперёд. Открытой ладонью вверх. На ладони лакомство.
— Какое лакомство? — прохрипел Панкратыч, не поднимая глаз.
Я достал из кармана кусочек сосиски. Взял с собой из клинического холодильника специально, потому что знал заранее, что фенеки млеют от мясного белка и что именно сосиска, работает как универсальный ключ.
— Вот. Положите на ладонь и держите.
Панкратыч взял кусочек сосиски. Положил на широченную, мозолистую ладонь и протянул руку в сторону прилавка.
— А теперь, — сказал я, — голос.
— Какой голос? — не поднимая головы, задал он вопрос.
— Ласковый. «Иди сюда, хорошая, не бойся».
Панкратыч закрыл глаза. Выдохнул. По его лицу, опущенному к полу, прошла судорога.
— Иди сюда, — выдавил он голосом, от которого горшки с цветами в витрине, вероятно, завяли бы. — У-тю-тю. Иди. Ко мне. Зараза.
— Без «заразы», — поправил я.
— Иди… сюда… булочка… хорошая… у-тю-тю… — голос Панкратыча, обычно способный перекричать стройплощадку и артиллерийский залп одновременно, теперь звучал как надломленная дудочка: тонко, хрипло, с надрывом.
Булочка на руке Валентины Степановны замерла.
Стрекот прекратился. Уши, стоявшие торчком, медленно, сантиметр за сантиметром, начали опускаться из боевой позиции в нейтральную. Чёрные глаза-пуговицы мигнули. Нос задёргался, поймав запах сосиски.
Я стоял сбоку и контролировал по эмпатии. Горячая, звенящая, волна тревоги, исходившая от фенека, когда Панкратыч вошёл начала спадать. Запах мяса, низкая поза, мягкий голос, эти три сигнала, три ключа к территориальному замку.
Булочка спрыгнула с руки Валентины на прилавок. Потом на табурет. Потом на пол. Маленькая, перламутровая, с огромными ушами и хвостом, закрученным вопросительным знаком. Подошла к руке Панкратыча. Осторожно обнюхала кончики пальцев.
Панкратыч не дышал. Я видел, как по его виску скатилась медленная, крупная капля пота. Булочка ткнулась носом в сосиску. Лизнула. Повернула голову набок. Правое ухо вниз, левое вверх, жест оценки. Потом открыла пасть и аккуратно, двумя передними зубами, взяла кусочек с ладони.
Съела. Облизнулась. Снизу вверх посмотрела на Панкратыча.
И тихо, на грани слышимости, муркнула.
Панкратыч поднял глаза. Медленно, боясь спугнуть. На его потном, измученном лице проступила улыбка. Неуклюжая, стыдливая улыбка мужчины, только что совершившего подвиг.
— Пронесло? — спросил он шёпотом.
— Пронесло, — подтвердил я. — Первый контакт установлен. Теперь каждый раз, когда заходите в пекарню встаете на корточки, сосиска, и «у-тю-тю». Неделю, максимум две. После этого Булочка запомнит вас как безопасного, и можно будет перейти на нормальный формат. Но пока только так.
— Неделю⁈ — Панкратыч попытался встать и крякнул — колени затекли.
— Неделю, Семён Панкратыч. Зато потом чай с ватрушками будет в полной безопасности. Без прокушенных штанин.
Валентина Степановна прижимая ладони к щекам стояла за прилавком. Глаза у неё блестели. На меня она смотрела с благодарностью, на Панкратыча с чем-то таким, от чего мне захотелось выйти из пекарни и оставить их наедине.
