Суслик даже не дрогнул. Заряд прошёл мимо, и рыжий зверёк оскалил резцы с выражением, которое у грызунов обычно предшествует серьёзному кровопролитию.

Марина выскочила из кухни с чугунной сковородой в правой руке и застыла в дверном проёме. Левой рукой она перекрестилась сковородой, прижав её к плечу, и губы у неё задвигались беззвучно.

Саня, стоявший у стены, выдохнул восхищённо:

— Ого! Как на Арене! Давай, Пуховик, мочи грызуна!

— Шестаков, заткнись! — рявкнул я и шагнул вперёд.

Мозг работал. Разнимать двух магических зверей голыми руками, это верный способ лишиться этих рук. Эфирный разряд суслика на четвёртом уровне прожигает кожу до мышц, а морозный выброс барса обмораживает ткани за полторы секунды контакта. Лезть между ними я физически не мог.

Но Пуховик был на третьем уровне Ядра. Суслик, на четвёртом, может, на пятом. Мой барсёнок ещё рос, ещё набирал массу, ещё не освоил половину инстинктивных приёмов своего вида. Суслик жил на свободе, питался нормально, развивался без стресса, это тот самый путь обывателя, по которому зверь дорастает до четвёртого уровня и встаёт на плато. Но для Пуховика этот четвёртый уровень был стеной.

Суслик ударил снова. На этот раз он сократил дистанцию на метр, подскочив вперёд рваным зигзагом, и выбросил заряд с короткой дистанции. Волна эфирной энергии, плотная, с голубым свечением по фронту, влетела Пуховику в грудь.

Барсёнка подбросило.

Его маленькое тело пролетело полтора метра, ударилось о ножку стола, и Пуховик рухнул на ламинат боком. Со столика свалилась чашка и разбилась. Кофе растёкся лужей, в которую Пуховик упал мордой.

Барсёнок заскулил. Звук был тонкий, жалобный, от которого у меня перехватило дыхание. Пуховик попытался подняться на передние лапы, и лапы у него подогнулись. Попробовал ещё раз, и снова осел, тяжело дыша.

Через эмпатию от него дошло рваное, дрожащее:

«Больно… страшно… встать не могу…»

Я почувствовал, как у его Ядра сбоила пульсация. Ровный ритм, который я привык слышать через Сопряжение, сейчас шёл с перебоями, и каждый перебой отдавался у меня в солнечном сплетении тупым, холодным толчком. Защитный контур Ядра был пробит. Суслик попал точно в энергетический центр, и у Пуховика на восстановление оболочки уйдут часы, а сейчас он лежал открытый, беззащитный, с Ядром, мерцающим сквозь белую шерсть неровным голубоватым светом.

Суслик медленно поднялся на задние лапы.

Передние развёл в стороны, и между его растопыренными пальцами начал расти шар. Этот шар был крупнее предыдущих, размером с кулак взрослого мужчины, искрящийся, с тугими голубыми жилами, которые пульсировали внутри. Суслик вкладывал в этот удар всё, что у него было. Добивающий заряд, рассчитанный на то, чтобы расколоть и без того пробитое Ядро Пуховика и закончить бой.

Воздух вокруг суслика загустел. Волосы у меня на руках встали дыбом от статики. Марина в дверях ахнула и попятилась. Ксюша прижала ладони к лицу.

Пуховик лежал на полу и смотрел на суслика. Голубые глаза моего барсёнка были открыты, зрачки стянулись в тонкие вертикальные щели, и через Сопряжение я почувствовал от него короткое, тихое, очень ясное:

«Хозяин…»

Суслик выпустил заряд.

Шар вылетел из его лап с треском рвущегося воздуха, и голубое свечение прочертило в полумраке кафе яркую дугу, которая летела прямо в морду моему зверю.

Я прыгнул. Мне не нужно было думать. За все эти годы я ни разу не позволил зверю умереть на моих глазах, если мог этому помешать.

Я оттолкнулся от пола обеими ногами, пролетел два метра и упал на колени рядом с Пуховиком, закрывая его собой. Спина развернулась к суслику. Руки обхватили барсёнка, прижав его к груди. Белая мокрая шерсть под моими ладонями, бешеный стук маленького сердца сквозь рёбра, горячее дыхание в шею.

Голубой свет ударил мне по спине.

Удар вошёл в рёбра справа, чуть ниже лопатки, и весь воздух из лёгких вылетел разом, будто кто-то выдернул пробку из бочки. В ушах загудело, и я перестал слышать кафе, суслика, крики Сани, всё утонуло в этом гуле, а перед глазами поплыли белые размытые круги.Колено ударилось об пол.

Я осел на правый бок, не выпуская Пуховика из рук, и тяжёлая тупая боль растеклась по грудной клетке, от которой захотелось лечь и не двигаться вообще.

Пуховик в моих руках мелко дрожал. Ледяная шерсть обжигала ладони, и сквозь Сопряжение я слышал виноватый, перемешанный с испугом его скулёж:

«Хозяин… больно… прости…»

— Тихо, — выдавил я сквозь зубы. — Тихо, малыш. Лежи.

Суслик готовил следующий заряд. Я видел это боковым зрением. Рыжий грызун привстал на задних лапах, передние разведены, между пальцами закручивается голубоватое свечение. Зверь вошёл в эфирный гон, и в этом состоянии он будет бить, пока у него не кончится запас Ядра или пока кто-нибудь не сломает ему концентрацию.

Мне нужен был резкий звук. Внезапный и громкий, чтобы сбить фокус Ядра и разорвать петлю агрессии.

На перевёрнутом столике рядом со мной лежала солонка. Левая рука отпустила Пуховика на долю секунды, подхватила солонку и швырнула её об кафельный пол прямо перед мордой суслика.

Стекло лопнуло с резким хлопком. Соль брызнула по ламинату, осколки разлетелись в стороны, и грызун дёрнулся всем телом, голубое свечение между лапами мигнуло и погасло. Суслик припал к полу, прижав уши, и мелко затрясся. Гон разорвался, концентрация Ядра рассыпалась, и я успел увидеть, как его зрачки из вертикальных щелей медленно возвращаются в круглую форму.

Теперь барс.

Пуховик шипел у меня на руках, вздыбив шерсть от ушей до хвоста, и по Сопряжению от него шло горячее, злое:

«Враг… бить… защищать…».

Боевой транс ещё держал его, хотя Ядро было пробито и барсёнок едва стоял на лапах.

Я резко и сильно хлопнул в ладоши прямо над его ухом, и звук вышел гулкий, ударивший по маленьким ушам как оплеуха. Пуховик вздрогнул, моргнул, и шерсть на загривке начала опадать. Взгляд из стеклянного, хищного стал растерянным. По Сопряжению потянулось жалобное:

«Хозяин?.. Что?..»

Я сунул его себе за пазуху, под куртку, прижал к животу. От ледяной шерсти меня продрало до позвоночника, и я стиснул зубы, чтобы не дёрнуться. Пуховик свернулся бубликом у меня под курткой, ткнулся холодным носом мне в рёбра, как раз туда, куда попал заряд, и я едва не выругался вслух от боли.

— Суслик! Маленький, ты чего⁈ — Олеся метнулась вперёд, протягивая руки к рыжему грызуну.

Я крепко и грубо перехватил её за запястье, и она дёрнулась от неожиданности.

— Стой. Не трогай. У него эфирный гон, он тебя сейчас до костей прожжёт.

Олеся посмотрела на меня. Лицо у неё было белое, глаза огромные, и на лбу выступили мелкие капли пота.

— Но он же мой… — начала она.

— Он сейчас ничей. Пока гон не схлынет, он жжёт всё, до чего дотронется. Две минуты, Лесь. Дай ему две минуты, — отчеканил я.

Затем обернулся к Сане и приказал:

— Шестаков! Коробку! Быстро!

Саня стоял у кухонной двери, разинув рот и вцепившись пальцами в дверной косяк. Но голос мой до него дошёл, и Шустрый, через три секунды нырнул за дверь, и я услышал грохот, звон, короткий мат Марины, и Саня вылетел обратно с картонным ящиком из-под овощей.

Он подбежал и надел ящик на суслика сверху, как колпак.

Под картоном раздался возмущённый писк, скрежет когтей по ламинату и глухое потрескивание остаточного разряда. Ящик дёрнулся, сдвинулся на сантиметр, и Саня навалился на него коленом.

— Держу! — доложил он.

Я выдохнул. В правом боку при выдохе стрельнуло так, что у меня на полсекунды потемнело в глазах, и я прислонился к перевёрнутому стулу спиной, пережидая.

Кафе выглядело так, будто в нём провели локальные боевые действия. Один стол покрыт коркой инея, которая уже таяла и стекала на пол мутными ручейками. Второй опрокинут. Стул лежал на боку у стены. На полу осколки чашки, лужа кофе, россыпь соли.