— Шестаков. Помолчи.

— А чё, я по делу, — деланно возмутился он.

— Ты всё портишь.

Я смотрел на эту парочку. Ксюша с очками и журналом наизготовку. Саня со шваброй, опёртой как ружьё. И понимал, что я сейчас проиграл.

Я провёл ладонью по лицу. От переносицы к подбородку.

— Ладно. Демократия победила.

Ксюша просияла. Очки у неё подпрыгнули.

— Идём завтра, — сказал я. — В час дня. Но я иду исключительно как зритель. Ни в каких номинациях не участвую. Никаких справок не подписываю. Если меня попросят оценить чьё-то Ядро в качестве независимого эксперта, я разворачиваюсь и ухожу. И блокноты у вас обоих на руках, вы там в две руки конспектируете, потому что я в этой каше копаться не буду.

— Принято! — выпалила Ксюша.

— Я с фотиком пойду, — добавил Саня. — Для портфолио клиники.

— Никаких фотиков, Шестаков, — отрезал я. — Ты мне там опять кому-нибудь скандал устроишь. Журналы, блокноты, конспекты. Никаких съёмок. Никаких разговоров с тетками-заводчицами вне рабочего контекста. Понял?

— Понял, — буркнул Саня и при этом просиял ровно так же, как только что сияла Ксюша.

Вечером я вернулся домой раньше обычного.

В нашей «коммуналке» я повесил пропахшую антисептиком куртку на крючок, скинул мокрые ботинки и зашёл в кухню.

За кухонным столом сидела Олеся.

Сидела по-домашнему. Объёмная серая футболка, явно с Кириллова плеча, доходила ей почти до колен. Под футболкой выглядывали короткие чёрные домашние шорты. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого с правой стороны торчала ручка от деревянной ложки, забытой там, видимо, во время готовки.

Босые ноги Олеся подобрала под себя на стуле. На столе перед ней дымилась большая круглая пицца, привезённая, судя по коробке с логотипом, из «Папа Во», что в трёх минутах ходьбы от нашего подъезда.

Олеся подняла на меня глаза.

— О, Мишечка, — она произнесла это по-домашнему, без формальностей, и от этого у меня внутри что-то шевельнулось. — Привет. Я тут заказала. Кириллу позвонила, а у него поздняя смена сегодня. Может ты будешь?

— Буду, — сказал я. — Дай умоюсь только.

Я сходил в ванную, ополоснул лицо холодной водой, пригладил волосы пальцами. В зеркале отразился двадцатиоднолетний парень с усталыми глазами хирурга, и я этому парню кивнул как старому знакомому.

Когда я вернулся, Олеся уже разложила пиццу по двум тарелкам. Заварной чайник стоял посередине стола, две кружки, сахарница с отбитым уголком, сахар наколотый. Запах разогретого теста, расплавленного сыра и зелёного базилика заполнял кухню целиком, и я понял, что зверски хочу есть.

Сел. Взял кусок. Откусил.

— Как день? — спросила Олеся.

— День — это история, — сказал я и прожевал. — У меня не ассистент, а тиран в очках. Вот.

Я начал рассказывать по порядку. Про Шипучку, которая выбрала Ксюшу. Про лоток, который Ксюша снесла бедром в порыве восторга. Про Саню, который приревновал и убежал убирать у Феликса. И про сегодняшнее утро, когда Ксюша принесла на стол флаер выставки, и про то, как они с Саней меня в две руки уговорили туда пойти.

Я говорил, не следя за словами, потому что Олеся слушала с непрерывным вниманием. А у неё такое частенько включалось, когда ей было интересно.

— И вот завтра в час дня я иду на эту дурацкую ярмарку тщеславия, — закончил я. — Где зверей мучают ради кубков. Лак для шерсти. Стразы на хвосты. Гелевые подушечки. Я там терпеть не могу никого и никогда не любил, и мне предстоит провести там четыре часа с двумя жуликами, которые меня в это втянули.

Я отхлебнул чая.

В этом месте я ждал от Олеси тёплого женского сочувствия. Хотел услышать «ой, бедненький», «как я тебя понимаю», «мужайся».

Олеся замерла с куском пиццы у рта.

— Ого, — сказала Олеся. — Выставка магических петов? Прямо настоящая? С Фамильярами?

Я кивнул, потому что ртом было занято.

— Михаил Алексеевич, — Олеся положила кусок обратно на тарелку и подалась вперёд, опёрлась локтями о столешницу. — А можно я с тобой?

В груди у меня что-то перевернулось. Вот только этого мне не хватало! Хотя…

Это ж можно сказать свидание!

Снаружи я этого никак не показал. Ровно прожевал кусок. Запил глотком чая. Промокнул губы салфеткой. Поднял взгляд на Олесю.

Внутри у меня в это же самое время заиграл оркестр. Скрипки низко и протяженно вступили первыми. Следом ударили литавры. Хор внутри головы запел что-то торжественное и совершенно нелепое. Маленькие человечки, которые у меня всю жизнь сидели где-то под рёбрами и ждали своего звёздного часа, вылезли наружу и начали отплясывать на грудной клетке. Один из них вовсе стоял с табличкой и показывал её мне.

«Покровский, — гласила табличка. — Ты старый везунчик».

Я ровно пожал плечами.

— Конечно, пойдём. Со мной всяко веселее будет смотреть на этот цирк. Завтра выходим в час дня. Кафе закрыли что ли? — поинтересовался я.

— У меня выходной, — Олеся улыбалась. — Я думала, что Кирилл позовёт меня на рынок, но он на смене будет.

— А я, значит, удачно подвернулся, — сказал я и постарался, чтобы голос звучал спокойно.

Получилось. Голос вышел нейтральный.

— Удачно, — Олеся хихикнула в кружку. — Очень удачно. Я обожаю животных. У меня в детстве была собака, дворняжка, мы её Туськой звали, она у нас прожила пятнадцать лет. А магических я только в журналах видела, ну и в твоей клинике. А тут прямо живьём.

Внутри у меня оркестр сменил тональность с торжественной на лиричную.

Я протянул руку, отщипнул корку с куска пиццы и положил себе в рот.

— Тогда договорились. В час дня выдвигаемся. Одевайся удобно, мы там будем четыре часа на ногах. И возьми блокнот, я тебе тоже буду показывать, что они со зверями делают и как это потом выглядит у меня в кабинете через полгода. Будет познавательно.

— Блокнот? — Олеся изумилась. — Ты и меня будешь учить?

— Я всех учу, — сказал я. — Профессиональная деформация.

Олеся засмеялась. Я тоже улыбнулся.

На кухне было тихо и тепло. Из-под крышки чайника поднимался пар. Я отхлебнул чая, доел кусок пиццы и взял ещё один.

Завтрашний день, который я с самого утра готовился возненавидеть, неожиданно стал лучшим днём недели.

Олеся налила мне ещё чая. Я смотрел на нее и думал, что в моём втором заходе на эту жизнь определённо есть что-то такое, ради чего стоит каждое утро вставать с кровати в нашей коммуналке.

— Мишечка, — сказала Олеся, ставя чайник обратно. — Ты сегодня какой-то задумчивый.

— Задумчивый, — согласился я. — День был длинный.

— Расскажи ещё что-нибудь. Про Ксюшу.

Я улыбнулся уголком рта.

— Про Ксюшу можно много рассказывать. Сейчас расскажу, как она бежала ко мне на шею с мимиком в обнимку.

На следующий день в половине первого я стоял в коридоре перед зеркалом и пытался понять, в каком костюме мне меньше всего стыдно ехать на выставку.

Костюмов у меня было два. Первый, повседневный, состоял из серых джинсов и синего вязаного свитера с протёртыми локтями. Второй, парадный, состоял из тех же джинсов и такого же свитера, только без следов антисептика на рукаве. Я выбрал второй, накинул сверху коричневую куртку, проверил карманы

Браслет на месте. Документы фамтеха в нагрудном кармане. Мини-аптечка в боковом. Складной ланцет в подкладке. Все это прихватил с работы, чтобы не заходить в Пет-пункт.

Олеся вышла из своей комнаты и захлопнула дверь.

Я повернулся.

Она была в зелёной шерстяной юбке до колен, которая висела у неё в шкафу, видимо, для каких-то особых случаев, в чёрных колготках и в тёплом свитере цвета молочного шоколада. Волосы Олеся распустила, и они лежали у неё на плечах волной. На запястье маленькие серебряные часики. От неё едва уловимо пахло чем-то тёплым.

— Готова, — сказала Олеся и улыбнулась.

— Хорошо, — сказал я ровным голосом.