— Ксюш.

— Да?

— Анализ чистый. Никакой подлянки нет. Просто природа решила похулиганить через твоего нового Фамильяра.

Ксюша подняла глаза от чешуи Шипучки. У неё в зрачках сейчас стояла мягкая, неподдельная радость. Радость шла от ощущения мимика под её ладонью. Мои слова для Ксюши были фоном.

— Это хорошо, что он чистый, — улыбнулась она.

И снова склонилась к столу. Пальцы у неё теперь шли уверенно, мазь распределялась ровным слоем, и Шипучка под этими пальцами расплывалась лужицей мурчащего блаженства.

Я смотрел на эту картинку минуту, потом встал и пошёл в стационар. Надо было заодно проверить Феликса и дать Сане десять минут позаниматься уборкой в одиночку, пока он остужает уши.

Одним «прекрасным» утром через пару дней в Пет-пункте стояла тишина, какой я не помнил с открытия.

За окном моросил мелкий питерский дождь, по стеклу скатывались косые дорожки воды. В приёмной горели две лампы. Третью я оставил выключенной, потому что без работающего звонка над дверью клиника выглядела вполне уютно при двух источниках света.

На столе передо мной лежала стопка карточек. Я заполнял их аккуратным почерком. Решил, так сказать, тряхнуть стариной. Имя пациента, возраст, тип Ядра, уровень, симптомы, диагноз, терапия, рекомендации. Стопка убывала медленно, и за окном жилось хорошо.

Из стационара доносилось негромкое жевание. Пухлежуй вгрызался в резиновый тапок, который Саня вчера принёс ему со словами «всё равно дырка пошла, отдаём на растерзание». Пухлежуй был доволен. По эмпатии от него шло ровное «вкусно, не отбирай».

Феликс на жёрдочке дремал. Когтями он держался крепко, хвост чуть подрагивал во сне, и каждые пять минут из-под его перьев выходил тихий бубнящий звук, в котором при желании можно было различить «во-первых, во-вторых, в-третьих, товарищ начальник». Сова видела сны.

Искорка в своём вольере пускала пузырики, которые получались у неё при определённой влажности воздуха и неплохом настроении.

Я отложил в сторону заполненную карточку Огнехвостого Хорька, и подумал, что тишина это хорошо. Она даёт пациентам отдохнуть, а врачу дозаполнить документацию, которую он три недели откладывал.

Тишина закончилась. Сначала пришел Саня и тут же принялся за дело.

Дверь приёмной распахнулась, в облаке холодного воздуха влетела Ксюша. Лицо её сияло. На груди у неё, в специальной тёплой переноске, блаженно посапывала Шипучка. Я с удивлением отметил, что мимик уже узнаёт переноску как «безопасное место», потому что несколько дней назад она там в первый раз орала.

Ксюша прошагала прямиком к моему столу. В свободной правой руке она держала яркую сложенную бумажку. Она положила её передо мной.

— Михаил Алексеевич. Гляньте, — попросила она.

Я опустил глаза.

По центру крупным шрифтом было выведено: «Ежегодная Выставка-Смотр петов Северного Района». Ниже, шрифтом помельче: «Элита! Красота! Магия! Лучшие Фамильяры района на одной арене!». Ещё ниже: «Гран-при сто тысяч рублей. Призовой фонд от партнёров Гильдии».

Я молча посмотрел на флаер, отодвинул его пальцем сантиметров на десять от себя, потому что вблизи он раздражал глазной нерв.

— Ксюш.

— Михаил Алексеевич, не начинайте.

— Я ещё ничего не начал.

— У вас лицо сейчас такое, как будто вы съели лимон.

Я взял со стола карандаш, постучал им по краю флаера. Внутри у меня прокатилась тёплая волна узнавания. Из памяти, в которой такие выставки шли годами, и я их посещал, и потом проклинал.

Я их видел изнутри в моём первом заходе в этот мир. Когда Синдикат пускал ко мне на сертификацию очередного «звёздного» Фамильяра, и я под лампой смотрел в его стеклянные от стимуляторов глаза, считывал у него выжженное Ядро, считывал в шерсти ароматизированный лак, который владелица наносила по три раза в день, считывал в крови следы синтетического коллагена и в желудке остатки белковой диеты, после которой у зверя на три месяца вперёд садилась почка. Я подписывал владельцам справки о соответствии, потому что Синдикат платил мне за эти подписи, и я подписывал, и я их ненавидел.

Парад тщеславия. Богатые идиоты, которым нечем заняться, кроме как мучать животных под видом конкурса красоты. Стразы на хвосте. Лак для шерсти, склеивающий поры. Отбеливатель, повреждающий кератин. Гелевые подушечки на лапах для красивого блеска, под которыми кожа за месяц превращается в раздражённый ад.

Я положил карандаш.

— Ксюш. Я туда не пойду, — сказал я.

— Михаил Алексеевич…

— Я врач. Я там никого лечить не буду, потому что туда не пускают тех, кому нужно лечение. Туда пускают тех, у кого хватило денег купить лак. Это не ярмарка, а какой-то парад тщеславия, и я искренне считаю, что в таких местах мне делать нечего.

Я посмотрел на Ксюшу. Ждал, что она кивнёт, заберёт флаер и пойдёт к Сане жаловаться на ворчливого шефа.

Ксюша флаер не забрала. Очки она поправила средним пальцем, что означало собранное серьёзное выступление, и слегка наклонила голову набок. Глаза у неё за стеклами очков сузились.

— Я с вами не согласна, — сказала Ксюша спокойно. — И сейчас объясню почему.

Из стационара выкатился Саня. Он шёл с тряпкой в одной руке и шваброй в другой. Швабру он, по моим наблюдениям, утром использовал больше для опоры, чем для уборки. Вид у Сани был сосредоточенный, и я понял, что у нас с ним общая игра, в которой я ещё не успел выяснить, на чьей он стороне.

Саня встал плечом к Ксюше, опёрся на швабру, как пожилой партизан на ружьё, и одобрительно кивнул.

— Давай, Ксюш, излагай. Я тоже слушаю, — заявил он.

Я мысленно вздохнул.

— Во-первых, — Ксюша загнула указательный палец. — Это тренды. Через полгода те же самые владельцы, которые сегодня покупают лак, придут к нам с тем, что у их зверя осыпалась шерсть, посажены почки и голова отказывает. Мы должны видеть, каким именно образом сейчас их калечат, чтобы понимать, что лечить. Я хочу зайти на выставку как ассистент с блокнотом. Я там буду конспектировать.

Я открыл рот. Ксюша прикрыла его взмахом ладони.

— Во-вторых. Знакомства. Там будут поставщики кормов, заводчики, производители оборудования, владельцы сетей. У меня список заранее распечатан. Нам нужны прямые контакты для оптовых закупок. Мы за последние три недели потратили на расходники сорок две тысячи, и я хочу эту цифру сократить на четверть. Если я там договорюсь хотя бы с двумя поставщиками, выставка окупит входной билет в десять раз.

— Сорок две тысячи? — переспросил я.

— Сорок две тысячи семьсот двадцать рублей. У меня записано.

Я посмотрел на Ксюшу с лёгкой опаской. Она была страшнее, когда поправляла очки средним пальцем и оперировала точными числами.

— И в-третьих, — продолжила Ксюша, и голос у неё стал мягче. — Михаил Алексеевич, там же звери. Кому-то там прямо на месте может стать плохо. Перегрев Ядра от софитов. Отравление кормом. Стресс. Всё что угодно. Если рядом окажется нормальный фамтех, а не выставочный ветеринар на зарплате у организаторов, у этих зверей будет шанс. У вас будет шанс кому-то помочь. Они же там не виноваты, что у них хозяева идиоты.

Последнюю фразу она сказала очень тихо. И я понял, что вот эта-то фраза её настоящий аргумент, и первые два она готовила как разогрев.

Я молчал.

Саня воспользовался паузой и придвинулся ещё на полшага ближе.

— Мих, ну ты чего? — спросил он, и я услышал в его голосе совсем другую интонацию. — Это ж золотая жила. Я там был один раз с Витьком, два года назад, мы туда зашли по приколу. Знаешь, кто там ходит? Богатые тётки с маленькими петами. Заводчицы в платьях. У них там скука, у их собачек скука, на них иногда такая тоска нападает, что они с любым перекинутся словом, лишь бы не молчать. Мне там одна девушка свой телефон оставила за то, что я её фоксу почесал за ухом. Представляешь, какие перспективы?

Ксюша молча развернулась и стукнула Саню сложенным журналом по плечу. Не сильно, но прицельно. Саня охнул больше для виду, чем по делу.