Мужчина с ноутбуком сидел на своём месте, прижав ноутбук к груди двумя руками, и моргал. Пожилая женщина с булочкой так и стояла на стуле, вцепившись в спинку.

Марина вышла из кухни. Сковорода по-прежнему была в правой руке. Лицо у неё выражало состояние, которое я за свою долгую жизнь видел у людей ровно в двух ситуациях: когда человеку говорят, что его квартиру затопило, и когда человеку говорят, что это не страховой случай.

— Я всё оплачу, — сказал я, тяжело поднимаясь с пола и придерживая Пуховика за пазухой левой рукой. — Марин, счёт за ущерб отправь в Пет-пункт, адрес ты знаешь. Стол, стул, чашка, уборка, это всё на мне.

Марина открыла рот. Посмотрела на иней, тающий на столешнице, на ящик, из-под которого доносился скрежет. Посмотрела на мужчину с ноутбуком, который продолжал моргать.

— Уважаемый, — сказала она тихо, — уведи эту свою зоологию из моего кафе. Пожалуйста. И больше не приводи.

— Не приведу, — пообещал я.

Я повернулся к Сане и Ксюше. Ассистентка бледная стояла у тамбура, с Пухлежуем, который виновато жался к её ногам и тихо поскуливал.

— Сань, сидишь здесь. Держишь коробку. Ксюша, беги в клинику, хватай клетку-переноску, маленькую, которая для кошачьих. Тащи сюда. Упакуете суслика и принесёте в стационар. Суслика руками не трогать, из коробки аккуратно в переноску и переносите. Ясно? — спросил я.

— Ясно, — выдохнула Ксюша и рванула к двери, Пухлежуй за ней.

Саня кивнул, не вставая с колена.

— Миха, — он посмотрел на меня, — а ты как?

— Нормально, — соврал я и пошёл к выходу, прижимая правый локоть к боку, потому что так рёбра болели чуть меньше.

До Пет-пункта было метров триста.

Бок горел. При каждом шаге правая сторона грудной клетки отзывалась тупой глубокой болью, которая на вдохе усиливалась вдвое, и я начал дышать мелко, по верхушкам лёгких. Пуховик под курткой согрелся, шерсть его из ледяной стала просто прохладной, и по Сопряжению от него шло тихое, виноватое:

«Хозяин болит… прости…»

Олеся шла рядом. Она накинула куртку поверх рабочего фартука. Смотрела на меня, и в её взгляде я читал тревогу, которая перешла из острой фазы в упрямую.

— Миша, — сказала она, — тебе нужно в больницу.

— Лесь, перестань. Ушиб мягких тканей. Поболит и пройдёт. Мне барса надо отнести в стационар и Ядро проверить.

— Ты даже дышишь шумно, — она обошла меня и зашагала рядом с правой стороны, и я поймал себя на том, что она подстроилась под мой шаг, замедлив свой. — Какой ушиб? Тебя шарахнуло электричеством! У тебя, может, рёбра сломаны!

— Не сломаны.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что при переломе рёбер боль острая и локализованная, с крепитацией при пальпации и ограничением дыхательной экскурсии с поражённой стороны. У меня тупая разлитая боль по межрёберным мышцам, усиливающаяся на глубоком вдохе. Классический ушиб.

Олеся молчала секунды три.

— Ты сейчас как доктор из сериала, — сказала она. — Который весь в крови, с арматурой в боку, и говорит «это царапина».

— У меня нет арматуры в боку.

— Миша!

Мы дошли до перекрёстка. Пет-пункт виднелся за углом. Олеся остановилась прямо перед крыльцом и развернулась ко мне лицом. Руки упёрлись в бока. Нижняя губа чуть выдвинута вперёд, брови сведены к переносице. Мне стало очень понятно, почему Кирилл называл её Лисой, у неё был именно тот лисий цепкий взгляд, который не отпускал, пока не получал своё.

— Никаких «пройдёт», — сказала она. — Я видела, как эта штука в тебя влетела. Я никуда не уйду, пока ты не покажешься врачу. Нормальному, человеческому врачу, а не ветеринару.

Мне было больно и тяжело дышать. Пуховик под курткой ёрзал и тыкался носом мне в рёбра. В правом боку пульсировало, и я понимал, что Олеся, скорее всего, права. Нужно бы сделать снимок, убедиться, что межрёберные мышцы просто ушиблены, а не порваны, и что эфирный заряд не задел плевру.

Но параллельно с этим пониманием в голове сидела другая мысль: пока ты тут стоишь и обсуждаешь свои рёбра, у твоего зверя пробито Ядро.

— Лесь, — сказал я, — послушай. Я тебе обещаю, что схожу к врачу. Сегодня. Но сначала мне нужно положить Пуховика в стационар и стабилизировать ему Ядро. Это занимает двадцать минут и потом можешь хоть на скорую меня грузить.

Олеся смотрела на меня. Я видел, как за её глазами идёт быстрый расчёт, тот, который делают люди, решающие, стоит ли продолжать давить или лучше уступить часть территории, чтобы выиграть всю войну.

— Двадцать минут, — повторила она. — Я засекаю. И я сижу внутри и жду.

— Договорились.

Я поднялся по ступенькам, и каждая ступенька обошлась мне в стиснутые зубы и короткий хрип, который я постарался замаскировать кашлем. Олеся поднималась рядом, на полшага сзади, и я спиной чувствовал её взгляд.

Мы вошли в приёмную. Алишер на стремянке обернулся, посмотрел на мою физиономию и спросил:

— Михаил Алексеевич, ты в порядке?

— В полном, — ответил я и прошёл мимо него в стационар. Но сделать ничего не успел.

За спиной раздались шаги, и пришлось отвлечься. Я обернулся. В дверях стационара стоял молодой парень, которого я раньше не видел.

Ему было лет двадцать, может, двадцать один, мой возраст, если считать по телу. Одежда дорогая, тёмная куртка хорошего кроя, ботинки из мягкой кожи, на которых ни пятнышка грязи, что в питерскую весну говорило либо о такси до двери, либо о привычке следить за обувью, доведённой до автоматизма. Держался он прямо, но без вызова, скорее с напряжённой собранностью человека, который пришёл просить и заранее готовится к отказу.

В руках он держал металлический термоконтейнер. Матовый корпус, плотная крышка с резиновым уплотнителем, это профессиональная тара для транспортировки биоматериалов. Крышка была чуть сдвинута, и через щель я увидел содержимое.

Яйцо. Крупное, размером с дыню-торпеду, покрытое мелкой чешуйчатой скорлупой, отливающей тёмным багрянцем. И от этого яйца шла мощная, пульсирующая аура с характерным спектральным рисунком, который я за свой опыт видел ровно один раз в жизни.

Драконье яйцо. Подлинное. С живым, развивающимся эмбрионом внутри.

Я медленно поднялся с корточек. Правый бок при этом напомнил о себе такой болью, что мне пришлось опереться рукой о стенку вольера, но я этого почти не заметил, потому что в голове у меня происходило нечто совершенно иного масштаба.

Парень увидел меня, помятого, в испачканной куртке, с бледным лицом и правой рукой, прижатой к рёбрам. На его лице мелькнула лёгкая неуверенность.

— Извините, — тихо и вежливо начал он. — Мне сказали, здесь работает доктор Покровский? Я Артур. Артур Горай.

Имя вошло в меня, как тот заряд суслика. Только в этот раз ударило не в рёбра, а куда-то глубже, туда, где я хранил воспоминания из прошлой жизни, от которых просыпался в холодном поту.

Артур Горай.

Мальчишка, который скоро станет величайшим чемпионом в истории турнирного мира. Легенда, имя которого будут шептать на трибунах и орать в барах. Чемпион, чей фамильяр, огромный багряный дракон по имени Вэллор будет выигрывать финал за финалом, ломая рекорды и ставки букмекеров.

Тот самый Вэллор, который в финале моей прежней жизни умер, а после помощи ему я перенесся сюда!

От авторов:

Всем привет! Хотим выразить благодарность за вашу оооогромную поддержку. Очень приятно видеть, что с каждым томом количество читателей только растет!

Кстати, напоминаем, что истории для рубрики про домашних питомцев приветствуются.

А пока продолжение истории доктора Покровского по ссылке ниже:

https://author.today/reader/589992/5646259