— Сёмочка, — произнесла она тихо, — спасибо, что стараетесь.

Панкратыч, уже поднявшийся на ноги и потиравший колени, застыл. Вздрогнул. Посмотрел на Валентину Степановну и весь арсенал суровости, с которым он вошёл в пекарню, рассыпался в мелкую пыль.

— Да ладно, — буркнул он. — Чего там… Крыса ушастая, подумаешь…

Булочка у его ног муркнула ещё раз и ткнулась носом в штанину. В ту самую, прокушенную. Панкратыч дёрнулся, но не отступил.

Саня за моей спиной повернулся к стене и беззвучно затрясся. Ксюша прижала ладонь к губам и издала тихий звук, средний между всхлипом и смешком.

Я выдохнул. Работа сделана.

Из пекарни мы вышли втроем. Панкратыч остался с Валентиной Степановной «допить чай», и выражение его лица, когда он садился за столик (осторожно, боком, косясь на Булочку, свернувшуюся на коленях хозяйки), стоило всех восьмидесяти тысяч, уплаченных за фенека.

— Михаил Алексеевич, это было… я даже не знаю, как сказать… — начала Ксюша.

— Профессиональная работа, — подсказал я.

— Я хотела сказать «самое милое, что я видела в жизни», но ваш вариант тоже подходит.

Саня шёл чуть позади и наконец позволил себе то, что сдерживал последние десять минут. Смех вырвался из него. Долгий, задушенный, от которого он согнулся пополам и упёрся ладонями в колени.

— «У-тю-тю»! — простонал он. — «У-тю-тю», Мих! Панкратыч! На корточках! Перед крысой! Я чуть не умер, клянусь, я чуть не умер прямо там, у прилавка!

— Не крыса, а фенек, — автоматически поправил я. — Шестой уровень ядра. И не перед крысой, а перед любовью. Она, знаешь ли, заставляет людей делать вещи и пострашнее.

Саня выпрямился, вытер глаза и посмотрел на меня с серьёзностью. Без ухмылки, с фингалом, отодвинутым на второй план, просто открыто и внимательно.

— Это ты сейчас про Панкратыча? — спросил он.

— Про Панкратыча, — ответил я.

Он кивнул. Не стал уточнять. Правильно сделал.

Мы дошли до клиники. Ксюша и Саня зашли внутрь. Я остановился на крыльце.

Часы на телефоне показывали одиннадцать сорок. До обеда ещё далеко. Следующий приём в два. Время есть.

Незакрытый и тяжёлый гештальт, лежал в груди камнем с прошлой ночи. Я обещал сегодня извиниться перед Олесей.

Поэтому повернул налево. Пять минут ходьбы до кафе «У Марины».

Олеся протирала столики.

Она стояла спиной ко входу у дальнего окна, и ровными, круговыми движениями, тряпкой водила по столешнице. Хвост волос собран резинкой на затылке. Тёмно-зелёный фартук с вышитым логотипом кафе на нагрудном кармане. Джинсы, кеды, тонкая золотая цепочка на шее.

Колокольчик звякнул, когда я вошёл.

Олеся обернулась. Увидела меня. Лицо у неё мгновенно затвердело. Было то самое выражение, с каким она забирала суслика из клиники: вежливое, отстранённое, с поджатыми губами и глазами, смотрящими сквозь.

— Здравствуйте, Михаил, — произнесла она ровно. — Мы ещё не открылись. Через полчаса приходите.

— Лесь, — я остановился в двух шагах от её столика. — Я не за кофе. Я пришёл извиниться.

Тряпка в её руке замерла. Серые, внимательные, глаза остановились на моём лице.

Я набрал воздуха.

— Я знал, что произойдёт в вашем кафе, — сказал я. — Это мой друг. Саня. Я сам попросил его посидеть здесь в тот день. Он облил Комарову чаем, устроил скандал, разнёс столик. Всё это произошло потому, что я его сюда отправил. Из-за моих дел, Лесь. Из-за клиники. Я подставил тебя под этот скандал, и мне правда очень стыдно.

Я замолчал. Стоял и смотрел ей в глаза. Я готов был принять любой ответ.

Олеся молчала. Секунду. Две. Три.

Потом тряпка опустилась на стол. Олеся выпрямилась. И по её лицу, от подбородка к скулам, медленно что-то прошло. Это было оттаивание.

— Ладно, — сказала она тихо. — Проехали.

Она помолчала. Повертела тряпку в руках, посмотрела в окно, и снова на меня.

— Хотя Марина до сих пор валерьянку пьёт, — добавила она, и в голосе мелькнула тень усмешки. — Ей на костюм чай попал, а Марина решила, что теперь кафе закроют. Две ночи не спала.

— Передай Марине мои извинения. Лично приду, если нужно. Я серьёзно.

Олеся кивнула. Помолчала ещё. И вдруг выдохнула с облегчением.

— Слушай, Миш… Я тоже хочу извиниться. За то, что вспылила, — начала она. — Я тогда на тебя наорала в клинике, наговорила лишнего, хлопнула дверью. Это было… ну, типичная женская реакция, честно говоря. Я за суслика переживала, нервы на пределе, а тут ещё этот парень с фингалом в твоей приёмной, и у меня всё сложилось в одну картинку, и…

Она махнула рукой.

— В общем, меня тоже переклинило. Эмоции, стресс, всё сразу навалилось. Я не должна была так реагировать, Миш. Прости.

Что-то тёплое шевельнулось под рёбрами.

— Ничего, Лесь. Всё понимаю. Мир?

— Мир, — она протянула руку.

Я пожал её. Ладонь у неё была тёплая, чуть влажная от тряпки, и я отпустил быстрее, чем хотел, потому что молодая биохимия уже начинала посылать невесомые сигналы, с нормальным мужским поведением в формате «сосед извиняется перед соседкой».

Отступил на полшага. И, желая закрыть тему окончательно, чтобы между нами не осталось ни одного недоговорённого угла, произнёс:

— Спасибо, Лесь. Я правда не хотел лезть… Просто понимаю, как это всё выглядит со стороны. И я очень уважаю ваши отношения с Кириллом. Ты замечательная девушка, и ему с тобой очень повезло. Я не хотел быть тем соседом, который приносит проблемы в вашу пару.

Олеся замерла.

Рука с тряпкой повисла в воздухе. Серые глаза, теплые и мягкие секунду назад распахнулись. Рот приоткрылся. Брови медленно поползли вверх.

— Отношения?.. — переспросила она голосом, в котором недоумение мешалось с чем-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия. — Девушка Кирилла?..

И начала смеяться.

Громко, запрокинув голову и прижав ладонь к животу.

Смех заполнил пустое кафе от пола до потолка. Отразился от стен. Зазвенел в стёклах. Колокольчик над дверью откликнулся тихим перезвоном и замолк.

Я стоял и смотрел на смеющуюся Олесю, и мозг, привыкший к катастрофам, лихорадочно перебирал варианты: что я сказал? что не так? почему она смеётся?

Олеся вытерла глаза тыльной стороной ладони. Отдышалась. Красная, мокрая от слёз, с блестящими глазами и дрожащими от смеха губами.

— Покровский, — произнесла она, и голос у неё ещё вибрировал. — Ты нормальный вообще⁈

Пауза.

— Я его сестра! Родная! — вдруг заявила она.

Сестра⁈

Они живут вместе, делят кухню, ругаются из-за яиц. Кирилл называет её «Лиса». Он заступается за неё перед соседом.

И я, значит, решил, что это пара. Молодец, Покровский. Сорок лет в корпоративных интригах, где ошибка в расстановке сил стоила карьеры, а тут двое двадцатилетних детей, и я не увидел очевидного.

Даже не предположил! Потому что изначально Кирилл сказал, что живёт с девушкой. А у этого выражения есть общепринятое значение.

Олеся стояла напротив и вытирала мокрые глаза от смеха. Тряпка болталась в другой руке, с неё упала пара капель на кафель.

— Покровский, — она отдышалась и посмотрела на меня. — Ты серьёзно думал, что мы с Кирюхой встречаемся? Всё это время?

— Всё это время, — подтвердил я.

Голос прозвучал спокойно и ровно. Внутри же происходило другое. Внутри бетонная плита, между мной и Олесей, под названием «она чужая женщина, забудь, Покровский, ты старый идиот», рухнула.

Олеся тем временем перестала смеяться. Лицо у неё изменилось: от веселья к возмущению. Серые глаза потемнели, скулы порозовели, но уже не от хохота, а от злости.

— Это значит… — она прищурилась и ткнула тряпкой в воздух. — Это значит, он опять! Этот баран! Кирюха опять включил «старшего брата»! Я ему сто раз говорила, что не надо! Стоит в радиусе пяти метров появиться мужику, он каждый раз начинает строить морду кирпичом и делать вид, что мы пара!

Она швырнула тряпку на стол с такой силой, что брызги долетели до меня.