— Мне сказали, что вы лучший фамтех в районе, — произнесла она. — Соседка сказала. Зинаида Павловна.

Зинаида Павловна, двигатель сарафанного радио. Я мысленно поблагодарил её и тут же чертыхнулся, потому что с такой рекламной кампанией мне скоро придётся принимать по ночам на регулярной основе.

— Спасибо ей передайте, — сказал я. — Идите. Осторожно, на улице мокро, а вы в тапочках.

Она посмотрела вниз, на свои мокрые домашние тапочки, и щёки у неё порозовели.

— Я выбежала, когда увидела, что Грозик не дышит. Даже не переобулась.

— Понимаю. Берегите ноги, до свидания.

Она вышла, и колокольчик звякнул еле слышно.

Я стоял в приёмной и слушал, как за окном шуршит дождь. Лампа на стойке светила маленьким жёлтым пятном. Часы на телефоне показывали двенадцать ноль пять.

Вернулся в хирургию. Аккуратно переложил Грома со смотрового стола на переносной лоток, застеленный тёплой фланелью, и перенёс в стационар. Мантикора в вольере подняла голову, посмотрела на нового соседа одним глазом и снова уронила морду на лапы. Пуховик даже не проснулся. Феликс на жёрдочке повернул голову на сто восемьдесят градусов, оценил ситуацию и произнёс:

— Ночная смена. Эксплуатация не знает часовых поясов.

— Спи, Феликс, — сказал я.

— Принято, — ответил он и накрыл себя крылом.

Я поставил Грома в свободный вольер рядом с Искоркой. Проверил дренаж, капельницу не ставил, потому что кровопотеря у зверя была умеренной и молодой организм справится сам. Проверил пульс через браслет: восемьдесят шесть, стабильный, температура и дыхание в норме.

Вернулся в хирургию. Инструменты я собрал с лотка и сложил в ванночку с хлоргексидином, чтобы утром простерилизовать их по-нормальному. Кровавые тампоны сгрёб в мусорный пакет, завязал, вынес в коридор. Протёр операционный стол. Арматурный прут, ржавый, с разогнутыми крючками и подсыхающей кровью, я положил в отдельный пакет и убрал в шкаф. Завтра решу, что с ним делать. Может, отдать хозяйке, может, оставить для документации.

Фонарь Алишера я отмотал от стойки, выключил и поставил обратно на пол.

В хирургии стало темно.

Я прошёл через приёмную, выключил лампу на стойке, запер входную дверь на ключ. На крыльце постоял десять секунд, подставив лицо мелкому дождю.

Шёл пешком. Десять минут до коммуналки, и каждая минута из этих десяти ушла на то, чтобы организм переключился из рабочего режима в человеческий. Адреналин, державший меня последние полчаса, уходил из крови, и на его место приползала свинцовая усталость, от которой ноги становились ватными, а мысли расплывались.

В квартире было темно и тихо. Кирилл и Олеся спали. На кухне горел маленький ночник над плитой, и в его свете стояла чашка с чаем, накрытая блюдцем.

Я потрогал чашку. Остыла. Олеся оставила мне чай и легла, не дождавшись. Я выпил его холодным, в три глотка, поставил чашку в раковину и поплёлся к себе.

Разделся и лёг. Матрас скрипнул подо мной, и я натянул одеяло до подбородка.

Перед глазами стоял фонарь, примотанный к стойке, ржавый прут на лотке и пузыри в банке с физраствором. Руки пахли хлоргексидином, и этот знакомый больничный запах действовал на меня как снотворное. За свой опыт я привык засыпать с этим запахом на пальцах, потому что ночные дежурства редко заканчивались горячим душем, а чаще заканчивались именно так.

Упал и отключился.

Будильник я не заводил, но организм разбудил меня в семь пятнадцать, как по расписанию. Молодое тело удивительная вещь: четыре с половиной часа сна, и мозг уже работает, мышцы отвечают, глаза фокусируются. В прежнем теле после такой ночи я бы ещё два часа лежал пластом и ненавидел потолок.

Кухня пустовала, Олеся и Кирилл уже ушли на смены. Записок на столе не было, зато стояла чистая тарелка, перевёрнутая вверх дном, и под ней обнаружились два бутерброда с сыром и варёным яйцом. Олесины бутерброды, я узнал их по косому срезу хлеба и привычке класть сыр внахлёст, чтобы не оставалось голых углов.

Я съел оба стоя, запил водой из-под крана и вышел.

Утренний Питер встретил меня серостью, сыростью и запахом мокрого камня. После вчерашнего ливня лужи стояли везде, и я обходил их, пересекая двор, в уже промокших кроссовках.

По пути завернул к Василисе за кофе. Она протянула мне стакан с американо и окинула меня взглядом и спросила:

— Тяжёлая ночь?

— Настолько заметно?

— У вас синяки под глазами размером с рубль, — сообщила Василиса. — Каждый.

— Спасибо за диагноз.

— Пожалуйста. С вас сто двадцать рублей.

Я расплатился, отхлебнул и пошёл дальше. Кофе был горячий и горький, и после первых трёх глотков мир начал приобретать резкость.

Пет-пункт я увидел за полквартала и сразу понял, что утро будет весёлым.

Входная дверь стояла настежь. Из проёма на крыльцо и дальше по ступенькам тянулся толстый чёрный кабель в гофрированной оплётке. Кабель змеился по мокрому асфальту, заворачивал за угол дома и уходил куда-то к подъездному щитку. Изнутри клиники доносился грохот, с которым двое мужчин могут создать иллюзию капитального ремонта целого этажа.

Я вошёл, перешагнув через кабель.

Алишер стоял на стремянке посреди приёмной с перфоратором в руках. Тимур внизу придерживал стремянку одной рукой, а второй подавал Алишеру пластиковый дюбель. По полу лежала бетонная крошка, на стойке администратора осела мелкая серая пыль, и в воздухе висела взвесь, от которой першило в горле.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Алишер улыбнулся мне с высоты стремянки. — Не волнуйся, к обеду свет будет.

— Доброе, — ответил я и обвёл глазами свою приёмную.

Стулья для посетителей задвинуты в угол. На стойке пыль. Стеллаж с расходниками накрыт полиэтиленом, который Ксюша, видимо, натянула до моего прихода.

Сквозняк гулял по клинике от распахнутой двери до окна в хирургии.

Первым делом я прошёл в стационар.

Гром лежал в вольере на фланелевой подстилке. Глаза закрыты. Дыхание ровное, грудная клетка поднималась обеими половинами, дренажная трубка в боку уже не булькала, и я аккуратно её вытащил. Жидкости в плевральной полости больше не было. Повязка на животе сухая, пятен крови нет.

Через браслет я снял показатели: пульс девяносто два, чуть выше нормы, но для послеоперационного зверя допустимо. Ядро горело ровным синусоидным ритмом. По эмпатии пришло вялое, сонное:

«…спать… тепло… лежать…»

— Лежи, Гром, — сказал я. — Я тебе через час ещё укол поставлю.

Мантикора в соседнем вольере дремала, подвернув хвост с шипами под бок. Искорка в ванночке булькала. Шипучка сидела на нижней полке шкафа в своей корзинке и блестела новой перламутровой чешуёй. Феликс на жёрдочке открыл один глаз.

— Доктор, трудовой кодекс предусматривает перерыв между сменами, — заявил он.

— Феликс, я отдыхал пять часов.

— Пять часов при десятичасовой рабочей смене составляет нарушение статьи семнадцать пункт три.

— Ты эту статью придумал.

— Пролетариат имеет право на творческую интерпретацию закона, — парировал Феликс и закрыл глаз обратно.

Я вернулся в приёмную. Алишер наверху включил перфоратор, и стена отозвалась вибрацией, от которой задрожали стёкла в стеллаже. Пуховик, лежавший на подстилке в углу приёмной, поднял голову, навострил уши и уставился на Алишера со стремянкой. Дверь хлопнула. Вбежал Саня, мокрый по колени и с пакетом круассанов в руке.

— Доброе! — выдохнул он. — Мих, я от метро бежал, там лужа через весь проспект, я прыгнул, но не допрыгнул. Привет, Алишер! Тимур!

— Привет, Саня, — донеслось сверху.

— Шестаков, — я перехватил его у стойки. — Круассаны положи. Мне нужно, чтобы ты сгонял за расходниками. Я ночью оперировал кота, потратил половину шовного материала, антисептик тоже на нуле, салфетки кончились.

Я вытащил из кармана пачку купюр, отсчитал нужную сумму и протянул Сане.

— Вот список, — я вырвал листок из блокнота и написал: кетгут рассасывающийся, антисептик литр, марлевые салфетки три упаковки, перчатки хирургические две коробки. — Дуй в «ФамВет-Снаб», скажи от Покровского. Сдачу мне.