Первая. На втором ярусе сегодня стоял минимум один Синдикат, и теперь он у меня в карточке. Виталий Андреевич Мордвинов. Запомню.

Вторая. У меня плечо до сих пор тёплое там, где меня задела Олеся, когда мы вышли на тротуар.

Я физически не понимал, как одновременно держать в голове эти две вещи. Но держал.

В Пет-пункте уже разгружались, когда мы подъехали на такси. Водитель сразу вернул мне ключи.

Я открыл дверь и зашёл первым. Мантикору санитары завели в самый большой вольер, рядом с вольером для Искорки. Зверь лежал на боку, дышал ровно, глаза прикрыты. Капельницу я ставил сам, пока Ксюша держала ей лапу.

Когда капельница пошла, я начал обход.

Искорка в своём вольере пускала мыльные пузыри. Это значило, что у неё хорошее настроение и нормальная температура каналов. Я ей кивнул, она кивнула в ответ языком пламени над спиной.

Пуховик лежал на лежанке и жевал плед. Это был тот самый старый, который я ему отдал ещё в первую неделю, и плед уже представлял собой кружевное произведение искусства. Я сел рядом с ним на корточки, положил ладонь на холку. По эмпатии от Пуховика пошло ровное «пришёл наконец, где ты был».

Я провёл пальцем за его ушком. Пуховик прижался к моей ладони боком. Дыхание ровное, пульс восемьдесят два, Ядро на втором уровне держится стабильно.

— Завтра разработка лап, — сказал я ему. — С утра. Не отлынивать.

Пуховик в ответ передал по эмпатии «угу».

Феликс на жёрдочке, увидев меня, открыл оба глаза, поднял голову и заявил:

— Доктор вернулся! Слава доктору! Долой эксплуатацию!

— Феликс, ты сегодня политически мягкий, — сказал я. — Что-то случилось?

— Я весь день думал, — сообщил Феликс. — О ситуации.

— И что надумал?

— Что доктор хороший человек, — сказал Феликс. — Я обещаю, что когда мы построим справедливое общество, доктора не тронем. Доктор останется на своей должности. С повышенным пайком.

— Спасибо, Феликс.

— Не за что, товарищ.

Я перешёл к Шипучке. Она уже сидела у Ксюши на коленях в дальнем углу стационара и что-то расслабленно мурчала. Ксюша гладила её поперёк хребта мягкими длинными движениями.

Я наклонился, посмотрел в глаза мимика. Шипучка ткнулась плоским носом мне в подбородок и выдала по эмпатии короткое «свой, проходи». Хозяйку себе она выбрала, и это было видно по тому, как она моргнула в сторону Ксюши.

Выпрямился.

— Всё, — сказал я. — Свободны все до завтра.

— Точно? — Саня поднял голову.

— Точно. Девять утра, как обычно. Сегодня у нас был длинный день. Шестаков, ты сегодня геройствовал, я тебе за это премию выпишу из сегодняшнего перевода. Ксюш, ты сегодня была хороша настолько, что у меня нет слов. Премию тоже получишь.

— Михаил Алексеевич, не надо премии… — неловко запротестовала она.

— Получишь.

Ксюша спорить не стала. Она кивнула, аккуратно посадила Шипучку в её мягкую корзинку у нижней полки шкафа, накрыла пледом. Шипучка свернулась в этой корзинке клубком и закрыла глаза.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша остановилась в дверях. — А Мантикору вы куда?

— Вот это тоже завтра решать будем. Сейчас она моя, утром посмотрим.

Ксюша кивнула и вышла. Саня вышел следом, на ходу что-то рассказывая ей про то, как он сегодня перепрыгивал через стенды. Дверь за ними закрылась.

В стационаре стало тихо.

Олеся стояла у дверного косяка и ждала меня.

Мы вышли на улицу. Питер стоял в том самом своём вечернем состоянии, в котором он стоит примерно девять месяцев в году — мокрый асфальт, жёлтые фонари, шуршат шины, светятся витрины магазинов, и где-то вдалеке поёт сирена скорой помощи. Я поднял воротник куртки.

Мы пошли в сторону метро.

— Холодно, — сказала Олеся.

— Да, сегодня и правда прохладно.

— Дождь, кажется, собирается, — я попытался поддержать этот разговор.

— Так и есть.

Я не знал, о чём разговаривать. Это меня изумляло само по себе, потому что в последние годы жизни я с женщинами разговаривал свободно. У меня в голове всегда была заготовленная тема и пара шуток к ней. Сейчас тема не заготавливалась, шутки разбегались.

Олеся шла рядом и тоже молчала.

— Ноги болят, — сказала она через минуту.

— У меня тоже.

— Я в этих сапогах четыре часа простояла. Я их полгода не носила, ну дура, надо было разносить сначала.

— А я в кедах. Кеды были логичнее, — чуть усмехнулся я.

— Логичнее, — согласилась Олеся. — Но не такие красивые!

Мы рассмеялись. И так прошли ещё полквартала.

— Миша, — серьезно обратилась ко мне Олеся.

— Эм? — вскинул я бровь.

— А ты этого, Мордвинова, знал раньше?

Я повернул голову. Олеся смотрела перед собой, на тротуар.

— Нет. Сегодня в первый раз увидел, — честно ответил я.

— А почему он тебя по имени-отчеству, как будто давно знает?

— Это у них так положено в корпоративном протоколе. Имя-отчество, фамилия, контекст. Они на тебя смотрят первый раз, а карточку уже завели.

— Он за тобой будет следить?

Я вздохнул.

— Да.

Олеся помолчала.

— А ты не боишься? — было слышно, что переживает за меня.

— Боюсь, — сказал я честно. — Но это неинтересно сейчас обсуждать. Давай в другой раз.

— Хорошо.

Дальше, болтая ни о чем, мы дошли до дома. Так и не вызвали такси, хотя поначалу и собирались.

В коммуналке стояла тишина. Кирилла дома не было — в прихожей не висела его куртка и в их комнате не горел свет. У него сегодня была поздняя смена в салоне связи, я это с утра помнил, и сейчас, прикинув в голове его обычный график, прибавил себе под нос «значит, придёт ближе к полуночи».

Мы сняли куртки. Я повесил свою на крючок, расшнуровал кеды, поставил их под полку. Олеся сняла сапоги и пошевелила пальцами в чёрных колготках. Я отвёл глаза.

В коридоре горела одна лампа, та самая жёлтая, под бумажным абажуром, которую кто-то из бывших жильцов оставил здесь в наследство. Свет от неё лежал на стенах тёплыми пятнами, и в коридоре от этого было полутемно.

Я стоял у двери своей комнаты. Олеся стояла у двери своей, в трёх шагах от меня, по диагонали. Между нами было полтора метра коридора с потёртым ковровым ходом.

Она не уходила в комнату. Я не уходил в свою.

Неловкая ситуация продлилась секунд десять. Я её хорошо запомнил по тиканью часов на кухне, которое в эти десять секунд я слышал особенно отчётливо, и по своему собственному пульсу, который шёл около девяноста ударов в минуту, что для меня в спокойной обстановке было высоковато.

— Миша, — Олеся сделала полшага в коридор.

Я обернулся. Взгляды пересеклись.

— Ты и правда очень крутой, Михаил Алексеевич, — голос у неё был тихий и тёплый. А ведь она называла меня «Михаил Алексеевич» обычно, в шутку. Сейчас имя-отчество у неё прозвучало серьёзно.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить.

Она шагнула.

И прежде, чем я сообразил, что она вообще делает, Олеся приподнялась на носках, мягко прислонилась ладонью к моему плечу для опоры, и поцеловала меня в щёку.

Поцелуй был лёгкий и короткий. Губы у неё были тёплые и сухие. От её волос на расстоянии в десять сантиметров шёл запах какого-то цветочного шампуня — лаванда или ромашка, я в этой ботанике слабо разбираюсь. Этот запах прошёл у меня через нос, через рот, через ключицу и осел в груди с маленьким мягким стуком.

Поцелуй кончился через секунду.

Олеся опустилась с носков, отступила на шаг. Лицо у неё было слегка красное по скулам, и в полутёмном коридоре эта краснота читалась как тень. Глаза она держала опущенными.

— Хорошего вечера, — сказала она быстро.

И повернулась к своей двери. Та скрипнула, открываясь, и Олеся проскользнула внутрь, щелкнул язычок замка. Закрылась она на замок. Я слышал щелчок ясно. Почему-то этот щелчок меня обескуражил больше, чем сам поцелуй.

В коридоре остался я один. И жёлтая лампа под бумажным абажуром.