Он слушал внимательно, а я продолжал:

— Второе. Если кто-то из их алхимиков всё это уже знает, но молчит, потому что у Гильдии план по результатам сезона, передайте, что плана у Гильдии не будет, если зверь умрёт под камеры, и всех, начиная с алхимика, пустят на распил по корпоративному кодексу за фальсификацию данных.

Брови у Мордвинова за эти двадцать секунд не сдвинулись ни на миллиметр. Глаза смотрели в одну точку. Рот сложился в тонкую горизонтальную линию.

Когда я закончил, он молча кивнул.

— Я передам.

Помолчал секунду, затем решил уточнить:

— Михаил Алексеевич. Ваша фамилия Покровский. Я правильно записываю?

— Покровский, да, — кивнул я.

— Записал.

Мордвинов чуть склонил голову — движение, которым люди определённого круга обозначают окончание разговора. Развернулся и пошёл обратно ко второму ярусу. Шёл он той же ровной походкой, какой пришёл.

Я смотрел ему в спину секунд пять. Потом перевёл взгляд на свою команду.

Олеся стояла у бархатного ограждения, в том же месте, где я её последний раз видел. Лицо собранное. Видимо, о чём-то задумалась.

Ксюша стояла у каталки, всё ещё держа ладонь на холке Мантикоры.

Саня болтался около стола жюри. Хотя стола жюри как такового больше не было. Был стол, накрытый розовой пеной и двумя сидящими в этой пене корпоративными светилами. Саня туда подошёл с явной деловой целью и сейчас, как я заметил, тихонько собирал в карман куртки розовые щепки от разбитой бутылки шампуня. Зачем — у меня даже сил на вопрос не было.

— Шестаков! — позвал я.

Саня обернулся.

— Цирк окончен. Валим, — скомандовал я.

Он мгновенно бросил щепки обратно на стол, выпрямился, отряхнул ладони и подошёл ко мне с лицом школьника, которого учительница застала за разглядыванием тетради соседки. Я этому лицу не поверил.

— Олеся, Ксюша, — позвал я. — К выходу. Каталка с нами идёт до фургона, дальше водитель сам.

Мы пошли. И первые двадцать шагов нас даже никто не трогал. Потом из бокового прохода вылез журналист с микрофоном на палке. И начал доставать:

— Михаил Алексеевич, можно вопрос о вашей методике…

— Нельзя, — отрезал я.

— Михаил Алексеевич, как вы оцениваете…

— Никак.

— Михаил Алексеевич, ходят слухи, что вы…

— Слухи не комментирую.

Я шёл, не сбавляя шага. Журналист три шага шёл рядом, потом отстал. С другой стороны выскочила женщина в платье с большой брошью в виде гепарда. И тоже начала доставать:

— Молодой человек, я хотела бы, чтобы вы посмотрели мою чихуа…

— Запись через регистратуру. Пет-пункт у Серого Канала. С девяти до семи, — прямо обозначил я.

Она открыла рот, но я уже её прошёл.

С третьей стороны вылез Геннадий с планшетом. И опять, то же самое:

— Михаил Алексеевич, мы бы хотели обсудить ваше участие в качестве постоянного эксперта на следующих…

— Не хотим, — в этот раз ответил чуть резче, чем хотелось.

Геннадий прижал планшет к груди.

— Я могу оставить наши контакты вашему помощнику?

— Можете, — сказал я. — Ксюш, возьми у человека визитку. Бросишь в ящик, с пометкой «никогда».

Ксюша, не сбавляя шага, протянула руку. Геннадий вложил в неё визитку. Ксюша визитку зажала между пальцами и продолжила движение.

Между лопатками я почти физически ощущал давящий взгляд. Так смотрит корпоративный наблюдатель, когда фиксирует объект в поле зрения для последующей работы. Этих взглядов на меня сейчас было направлено сразу несколько, с разных секторов павильона, и каждый из них принадлежал человеку в дорогом пальто на втором или третьем ярусе.

Я слишком сильно засветился. Это понимание уже сидело у меня под рёбрами и начинало пускать корни. Я знал, что разбираться с этим придётся. Но не сегодня. Сегодня я разбирался с другим.

Мы вышли на крыльцо павильона.

Холодный питерский воздух ударил по лицу. Влажный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом, чужой после душного зала с лаком для шерсти и разогретыми софитами. Я вдохнул этот воздух полной грудью, и где-то под ключицей у меня отпустило пружину. Фух, теперь можно расслабиться.

Мантикору санитары загрузили в синий фургон с эмблемой «Алмазного Клыка», заклеенной поверх белой полоской. Водитель кивнул мне, я ему адрес продиктовал ещё в павильоне и отдал ключи от дверей. Каталка ушла в фургон с лёгким щелчком фиксаторов, дверь захлопнулась, фургон тронулся.

Саня шёл сзади и говорил без остановки.

— Мих, ты видел. Ты видел… ты видел? Ты вообще видел, какая у этого Веслера была рожа, когда он понял, что у него на коленях лежит его табличка «10», а сам он сидит в шампуне? Я думал, он умрёт прямо там! У него глаза в кучку собрались! А Дробышева, ты Дробышеву видел? Она туфлю свою три минуты искала! Туфлю! У неё туфля стояла в полуметре, а она руками шарила перед собой! Это же легендарно! Это же такое ни у кого никогда не было!

— Шестаков. Тише, — попросил я.

— А я тихо! Я вообще шёпотом! Это я ещё не начал! А когда ты этому корпорату про пятьсот тысяч загнал, я думал… слушай, ты с ним так разговаривал, что у меня уши горели! Я сам бы перевёл, лишь бы ты замолчал! А он стоит и кивает! Кивает, Мих! Они там у себя по миллиону в день списывают, и ты ему пятьсот тысяч в лицо, и он только кивает!

Я не отвечал.

Ксюша шла рядом с Олесей молча. Ассистентка время от времени поглядывала на Олесю сбоку, и я по этим коротким взглядам понимал, что Ксюша оценивает что-то и пытается это что-то для себя сформулировать. Олеся шла прямо, смотрела перед собой.

На тротуаре мы остановились. Олеся повернулась ко мне, слегка задела моё плечо своим и сказала:

— Я такси вызову.

— Хорошо, тогда с тобой поеду, — сказал я. — Сначала в клинику заскочим, потом домой.

Она кивнула.

И посмотрела на меня. Я этот взгляд почувствовал кожей до того, как обернулся.

Олеся смотрела на меня снизу вверх — она была сантиметров на пятнадцать ниже — и в её глазах сейчас стояло что-то простое и тёплое. Большое. Без слов.

От этого взгляда у меня в груди тёплая волна пошла вверх по горлу, дошла до ушей и осела там горячей пробкой.

Шестьдесят лет жизни. Сотни операций под руководством, тысячи под собственным скальпелем. Видел всё. А на этом тротуаре стою и не знаю, куда деть руки.

Я отвёл глаза первый. Снова.

— Да ладно вам, — буркнул я. — Чего вы все? Ничего особенного. Обычная химия. Восьмой класс школы, нейтрализация щёлочью кислотного фона. Просто на этот раз не было оборудования, поэтому пришлось импровизировать, причём не очень элегантно.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подняла очки указательным пальцем. — Вы за двадцать секунд рассчитали в уме щелочной баланс с дозировкой витаминов. Вы это серьёзно сейчас про «восьмой класс»?

— У меня большой опыт нестандартных ситуаций.

— Очень нестандартных, — кивнула Ксюша.

— И была практика в полевых условиях.

— В каких полевых, Михаил Алексеевич, мы три месяца назад открылись.

Ксюша смотрела на меня с прищуром. Очки у неё блестели в свете уличного фонаря.

Я понял, что копаю себе яму глубже, чем надо, и закрыл рот.

Олеся за нашей спиной фыркнула в ладонь. Тихо, в кулак, но я услышал.

— Такси, — сказал я. — Ловим такси.

Машина приехала через четыре минуты. Серая «Волга» нового образца, тёплый салон, водитель в кепке, негромкая музыка. Мы загрузились вчетвером — Ксюша впереди, Олеся, я и Саня сзади. Саня, попав в тёплый салон, наконец-то выдохнул и замолчал. У него от перевозбуждения, видимо, села батарейка.

Я смотрел в окно.

За стеклом проплывали фонари, мокрый асфальт, вывески, светофоры. Где-то в этом городе, в моём Пет-пункте у Серого Канала, сейчас стоял санитарный фургон и двое санитаров аккуратно выгружали Мантикору в стационар. Пуховик в стационаре сейчас, скорее всего, наблюдал за выгрузкой через стекло вольера и пытался понять, что эта большая синяя штука на каталке делает в его доме.

Я думал о двух вещах одновременно.