Я нарезал лук. Разогрел сковороду, бросил фарш, и через минуту по кухне поплыл запах, от которого желудок скрутило в узел нетерпения.

Лук пошёл следом: зашипел и пустил сладковатый дух. Перец, соль, щепотка сушёного чеснока из банки Олеси. Много не взял, чтобы не спровоцировать ещё одну «яичную» войну.

Через двадцать минут тарелка с готовым блюдом стояла передо мной: горка рожков с рассыпчатым мясным фаршем, пропитанная луковым соком и маслом. Я разложил ещё две порции по тарелкам, накрыл их крышками от кастрюль и поставил на край плиты.

Ел жадно, обжигаясь, запивая водой из чашки. Простая, сытная еда, от которой тело гудело благодарностью.

После я вымыл тарелку. Посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Никого.

Еще минуту я простоял на кухне прислушиваясь к тишине. Потом выключил свет и ушёл к себе.

Матрас скрипнул. Подушка приняла голову. Одеяло натянулось до подбородка.

Усталость навалилась мгновенно, будто кто-то повернул рубильник. Мышцы расслабились, веки потяжелели, мысли потеряли чёткость и начали расплываться, утекая в тёплую глубину сна.

И сквозь эту пелену услышал, как щёлкнула входная дверь.

Шаги в прихожей. Два голоса: низкий и высокий. Шуршание курток. Стук обуви о пол.

И через полминуты с кухни донеслось:

— Кирилл! — голос Олеси прорезал тишину. — Сядь, я сказала! Никуда не уйдёшь!

Тихое, виноватое и неразборчивое бубнение брата стало ей ответом.

— Ты сейчас про макароны⁈ Я тебе про другое! Ты зачем Мише голову морочил⁈ «Поговорю по-мужски»! Ты⁈ По-мужски⁈ Ты из-за которого парень месяц думал, что мы встречаемся⁈

Бубнение стало жалобнее. Что-то про «я ж хотел как лучше» и «ну Лис, ну подожди».

— Хотел как лучше⁈ — Олеся набрала обороты. — Знаешь, Кирюха, у меня терпение лопнуло! Я ему нравлюсь, ясно тебе⁈ А он из-за тебя шарахался от меня, как от чумной! Месяц, Кирилл! Целый месяц!

Приглушённое «ну прости», звон тарелки, Олесино «ешь свои макароны молча!», и дальше длинная, бурная, эмоциональная лекция, в которой мелькали слова «гиперопека», «личная жизнь», и «ещё раз так сделаешь, перееду к Наташке».

Я лежал в темноте и смотрел в потолок.

«Я ему нравлюсь, ясно тебе?»

Она знала. Или догадывалась. И теперь произнесла это громко, так, что я услышал.

На губах шевельнулась тёплая и совсем дурацкая улыбка.

Я повернулся на другой бок и натянул одеяло на ухо. Скандал на кухне продолжался, Олеся перешла от обвинений к конкретным санкциям (макароны без соуса, стирка неделю сам), а Кирилл изредка вставлял жалобное «ну Лис…».

За стеной, в маленькой кухне, семейная разборка. Сестра воспитывает брата, а он бубнит в тарелку. Засыпал я под эти звуки, и сон был глубокий, без сновидений.

Утро пришло рано. Будильник сработал в шесть тридцать. Я полежал полминуты и встал. Квартира пустовала: Кирилл ушёл на смену, Олеся тоже. На столе стояла вымытая тарелка из-под макарон и стакан. Рядом лежала бумажная салфетка прижатая солонкой. На ней округлым почерком: «Спасибо за ужин. О.»

Я постоял, глядя на записку и убрал её в карман.

На завтрак были остатки макарон из кастрюли, разогретые на сковороде. Чай из пакетика. Куртка. Дверь.

Барахолка аномальной медтехники, она же «Помойка», начинала работу с семи утра.

Поэтому через полчаса я стоял у знакомого жестяного забора, за которым раскинулись ряды палаток, и раскладных столов, заваленных всем, что имело отношение к магической ветеринарии: от поддельных мембран до конфискованных армейских сканеров.

Знакомая территория. В первый свой визит я пришёл сюда зелёным нищим злюкой. Шантажировал барыгу с трупными фиксаторами, торговался за вольеры. С тех пор меня тут запомнили. Молодой фамтех с цепким взглядом и повадками человека, знающего товар лучше продавца.

Футляр-изолятор я нашёл в третьем ряду, у пожилого мужика с военной выправкой и стендом, заставленным экранирующей тарой всех калибров. Свинцово-эфирный контейнер размером с портсигар, с герметичной крышкой на магнитном замке и внутренней обивкой из экранирующего сплава. Штука серьёзная, она полностью гасила любые эфирные эманации, хоть экстрактор клади, хоть нестабильный фрагмент Ядра.

— Двенадцать тысяч, — сказал продавец.

— Семь, — ответил я. — Царапина на крышке и маркировка стёрта. Без маркировки он по закону контрабанда.

Мужик посмотрел на меня с профессиональным уважением.

— Девять.

— Восемь, и я не спрашиваю, откуда он у вас.

Мужик хмыкнул и протянул руку.

Восемь тысяч, это серьёзный удар по бюджету. Но здоровье зверей стоит дороже. Поэтому я купил, и затем отправился на работу.

В Пет-пункт я вошёл без четверти десять. Ксюша стояла за стойкой, заполняя журнал кварцевания. Саня подметал приёмную в розовом фартуке с рюшами и выражением лица мученика.

— Доброе утро, — сказал я, проходя мимо.

— Доброе! — хором ответили они.

— Были клиенты?

— Один, — Ксюша заглянула в журнал. — Бабушка Вера с кашляющим мурлоком. Я осмотрела, прописала микстуру. Вы проверите потом?

— Проверю. Молодец.

Я прошёл в кабинет. Сейф. Ключ. Дверца открылась. Банка с экстрактором стояла на месте: голубоватое свечение пульсировало за толстым стеклом.

Открыл контейнер-изолятор. Достал хирургический пинцет с тонким захватом из нагрудного кармана. Подцепил экстрактор через горлышко банки и переложил в контейнер. Крышка с мягким магнитным щелчком защёлкнулась.

Тяжелый, холодный контейнер теперь лежал на ладони. Экранирование работало.

Я положил контейнер обратно в сейф. Закрыл и провернул ключ.

Длинно и медленно выдохнул, до самого дна лёгких.

Угроза нейтрализована. Звери в безопасности. Теперь можно разбираться, кто за этим стоит, и почему молчаливый мужик подкидывает в частные клиники приборы, за хранение которых полагается реальный срок.

Я выпрямился. Одёрнул халат и повернулся к двери.

И в этот момент над входом истерично задёргался колокольчик.

Забился, зашёлся мелкой частой трелью, от которой стёкла в стеллаже отозвались тонким гулом. Так колокольчик звенел только когда дверь распахивали рывком всей рукой.

Я вышел в приёмную.

На пороге стоял Вениамин Аристархович Золотарёв.

Дорогое тёмное пальто до колен. Белый шарф. Перчатки из тонкой кожи. Седые виски и холодные, светлые глаза. За его спиной, заслоняя дверной проём, стоял Клим. Широкоплечий, коротко стриженный, с лицом, будто вырезанным из гранита. А за Климом, на крыльце, маячили ещё двое в одинаковых чёрных куртках: руки в карманах, взгляды пустые и профессиональные.

Ксюша за стойкой побледнела. Саня перестал подметать и медленно выпрямился, сжав черенок веника обеими руками.

Золотарёв обвёл приёмную взглядом: стены, стеллаж, стойку. Взгляд задержался на мне. Тонкие губы дрогнули.

— Покровский, — произнёс он. — Давно не виделись.

От авторов:

Дорогие читатели, спасибо вам огромное за комментарии! Мы всё прочитали, и, честно говоря, такой теплый отклик нас очень тронул. Ваша поддержка — это то, ради чего действительно хочется работать над книгой дальше.

В знак благодарности, как и обещали, выкладываем сегодня дополнительную главу. Приятного вам чтения, оставайтесь с нами!

Последний раз мы виделись, когда Золотарёв забирал «труп» Искорки. С тех пор прошёл месяц.

Деньги я заработал. Искорка была жива, здорова и мирно дремала в стационаре в двадцати метрах от него.

Золотарёв этого не знал. Или знал. С такими людьми никогда нельзя быть уверенным.

— Вениамин Аристархович, — ответил я ровным тоном и шагнул к стойке, создавая между собой и гостем дистанцию. — Чем обязан?

Золотарёв медленно, по одному пальцу снял перчатки. Сложил их и убрал в карман пальто.

— Долг, Покровский, — произнёс он. — Пятьдесят тысяч за саламандру. Помнишь?