Эти двое приехали ко мне утром и просто отказались работать, потому что им было тяжело и лень возиться. А теперь вернулись, потому что диспетчер по моей жалобе вставила им пистон и пообещала вычесть вызов из зарплаты. И сейчас они пытались быковать, чтобы перевесить эту проблему на меня.

Я положил руки на стойку. Ладонями вниз.

— Мужики, — негромко сказал я. — Давайте сделаем так. Мы сейчас тихо и мирно поговорим, а потом вы развернетесь, сядете в свою машину и поедете объясняться с начальством. И я очень советую услышать меня с первого раза.

Высокий открыл рот. Я поднял указательный палец.

— Тон сменили, — добавил я. — Сразу.

Он закрыл рот. На его лице осталось упрямое выражение, но он услышал.

— Первое, — продолжил я. — Я заплатил за услугу «занос в помещение» четыре тысячи рублей при оформлении заказа. У меня есть банковская выписка, у сотрудницы вашей компании Юлии в её системе она появится завтра, когда сбой починят. Это значит, что когда вы утром приехали и заявили мне, что заносить не будете, вы заявили это в нарушение договора. Вы должны были позвонить диспетчеру и уточнить позицию. Вы не позвонили. Вы развернулись и уехали, оставив дорогостоящее медицинское оборудование на тротуаре под надвигающимся дождём. Это уже не нарушение договора. Это халатность с возможным ущербом.

Высокий моргнул. Напарник за ним сделал движение, как будто хотел что-то сказать, но я опять поднял палец, и движение прекратилось.

— Второе. Вы вернулись достаточно поздно, и за это время я нанял моего арендодателя и трёх случайных прохожих, которые занесли мне эфирограф под дождём вручную. Прохожим я ничем не оплатил, потому что они отказались. Арендодателю я заплачу из собственного кармана. Эти расходы, согласно условиям моего договора с «Эфир-Медом», я могу выставить вашей компании, как ущерб от ненадлежащего исполнения обязательств. Сумма выйдет в районе трёх тысяч пятисот.

Панкратыч денег не просил, но им знать об этом и не нужно.

Высокий снова открыл рот. Я не дал ему сказать.

— Третье. Вы сейчас стоите в моей клинике и пытаетесь предъявить мне претензии за ваш ложный вызов. Ложный вызов, это когда заказчик отменяет заявку без уведомления. Я заявку не отменял. Я пользовался услугой, которую вы по своей инициативе не оказали. Ложного вызова нет. Есть повторное прибытие бригады, которая утром не выполнила свои обязанности.

Я сделал паузу. Не для эффекта, мне нужны были эти три секунды, чтобы выбрать, что сказать дальше. У меня было два варианта. Первый мягкий: отпустить их, удовольствовавшись отчитыванием. Второй жёсткий: довести до Юлии и до отдела кадров.

Я смотрел на стертую карточку на запястье высокого и думал о том, что эти два мужика сегодня утром были готовы оставить триста пять килограммов медицинской электроники под ливнем, и им было плевать, что внутри коробки лежит оборудование, без которого моя клиника не сможет принимать тяжёлых пациентов.

Выбрал жёсткий.

Я достал телефон. Положил на стойку экраном к ним. Запустил камеру. Включил запись.

Красная точка на экране начала мигать.

— Назовите ваши фамилии, — сказал я. — В камеру.

Высокий побледнел. Напарник за ним резко отступил на полшага в сторону двери.

— Слушай, мужик… — начал высокий.

— Михаил Алексеевич Покровский, — поправил я. — Не «мужик». Фамилии. В камеру. Сейчас.

Высокий молчал. Напарник у двери начал переминаться.

— Хорошо, — сказал я. — Не хотите фамилии, значит будут лица. Видео отправлю в отдел кадров «Эфир-Меда» и в трудовую инспекцию по Санкт-Петербургу с приложением выписки о моей оплате услуги, которую вы не оказали. К вашему сегодняшнему появлению в клинике с агрессивным предъявлением необоснованных претензий это будет аккуратное приложение к основной жалобе.

Я ровно держал телефон. Точка на экране мигала.

Высокий простоял ещё четыре секунды.

Потом сглотнул.

— Михаил Алексеевич, — сказал он, и в этой фразе у него съехало что-то в горле. — Это… это нас… не надо. У меня жена. Двое детей. Меня уволят.

— Вас уволят за то, что вы сегодня утром бросили заказчика, или за то, что вы сейчас стоите в клинике и хамите? — спросил я.

— И за то, и за то, — тихо сказал напарник от двери. — Михаил Алексеевич, простите. Простите, пожалуйста. Мы… дураки. Утром дураки были, сейчас ещё хуже.

Высокий кивнул, не глядя на меня.

— Простите, — повторил он. — Я… виноват. Я погорячился. Не надо в кадры.

Я подержал камеру включённой ещё пять секунд. Потом нажал «Стоп». Положил телефон на стойку экраном вниз.

— Хорошо, — сказал я. — Видео сохраню на всякий случай. Юлии я уже жалобу подал утром, она прошла. Сейчас от меня дополнительной жалобы по личностям не будет. Но если я ещё раз услышу, что вы кому-то так же отдали технику под дождь, видео уйдёт. Поняли? От этого аппарата зависят жизни животных.

— Поняли, — выдохнул высокий и кивнул напарник.

— Дверь за собой закройте аккуратно. У меня тут колокольчик.

Они вышли. Дверь закрылась за ними так аккуратно, как будто она была фарфоровая. Колокольчик звякнул негромко.

Через окно я смотрел, как они садятся в фургон. Высокий за руль, напарник на пассажирское. Высокий завёл движок не с первого раза. Фургон уехал.

В приёмной было тихо. Только Шипучка у Ксюши на коленях лизала свой бок розовым языком.

Я повернулся к своим.

Ксюша смотрела на меня с приоткрытым ртом. Саня сидел на полу у двери в той же позе, но рот у него был тоже приоткрыт, а в руке он держал семечку, которую забыл донести до рта. Всё-таки достал их, несмотря на мой прямой запрет.

— Док, — Саня сглотнул. — Это было…

— Это был обычный разговор, Шестаков, — перебил я.

— Это не обычный разговор. Это был мощняк! Мне до тебя ещё расти и расти. У меня бы там в районе слова «двое детей» голос дрогнул, и они бы это почуяли. А ты стоишь, как памятник, и точкой мигаешь.

Ксюша поправила очки и посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — А вы реально отправили бы видео?

— Нет, — честно ответил я.

— Тогда зачем?..

— Затем, что они в это поверили. И теперь, когда они сегодня вечером поедут на следующий адрес, они там будут вести себя нормально. И на следующем. И ещё месяца два, пока не забудут.

Ксюша посмотрела на меня ещё внимательнее и спросила:

— А они через два месяца всё забудут?

— Да, — сказал я уверенно.

— И опять кого-нибудь бросят под дождём? — продолжала задавать вопросы Ксюша.

— Возможно. Но не моих следующих коллег по району. Я их не знаю, и не моя забота их учить. Свою партию я отыграл.

Ксюша помолчала. Потом медленно покачала головой.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Я иногда смотрю на вас и думаю, что вам не двадцать один.

Я отвёл взгляд.

— Бывает, — сказал я. — Тебе кажется.

Алишер приехал через сорок минут от моего звонка. На улице было ещё светло. Но дождь за окном сменился ровной серой моросью. Уличный фонарь напротив крыльца загорелся тёплым жёлтым кругом.

Алишер вошёл с двумя бухтами медного кабеля на плече, с большой синей сумкой на колёсах и с молодым помощником в синей куртке.

— Михаил Алексеевич, — Алишер поставил кабель у двери, отряхнул куртку, протянул мне руку. — Давно не виделись.

— Алишер, дорогой, ты мой спаситель, — пожал я ему руку в ответ.

— Какой спаситель, — отмахнулся Алишер. — Должник я твой. Это Тимур, мой сменщик, сегодня у меня в помощниках.

Тимур кивнул, не сказав ничего.

— Покажешь, где машина? — Алишер кивнул в сторону хирургии.

Я показал. Алишер обошёл эфирограф со всех сторон, прочитал шильдик на задней панели, прочитал техпаспорт, который я заранее достал из коробки на пол. Цокнул языком.

— Серьёзная дура, — сказал он с уважением. — Семь киловатт стартового тока, на пиковой нагрузке. Здесь не пятёрка, здесь медь с палец толщиной нужна. Хорошо, что я сегодня в строительный заехал и взял с запасом, как чувствовал.