Потом Панкратыч сказал слово, которое, к чести его, в присутствии Валентины Степановны он сказал почти шепотом.

— Иду, — добавил он громче. — Две минуты.

Он пришёл через минуту сорок. Куртка надета на одно плечо, на втором плече висела за лямку. Кепка на голове сдвинута набок. В руке — недоеденная ватрушка, аккуратно завёрнутая в салфетку.

Я открыл ему дверь. Панкратыч вошёл, посмотрел на аппарат в хирургии, посмотрел на щиток, посмотрел на меня. На лице у него уже маячил профессиональный интерес.

Он подошёл к щитку. Открыл дверцу. Двумя пальцами потрогал каждый автомат. Принюхался к коробке. Я это движение знал — старый электрик нюхает щиток в поисках запаха перегретого пластика.

— Не воняет, — констатировал он. — Пока. Это хорошо.

— А плохо что? — спросил я.

— Плохо то, доктор, что через неделю может завонять. Кабель тут до революции тянули.

Панкратыч закрыл щиток.

— Алюминий шестёрка, — сказал он. — На две комнаты, на тридцатиметровую квартиру, как раз. На твою машину… — он кивнул в сторону хирургии, — на твою машину тут даже не пятнадцатка нужна. Тут двадцатипятка нужна, медь, отдельной линией от подъездного щитка прямо к тебе. Без всяких разветвлений. Прямой кабель.

— Панкратыч, — я смотрел ему в глаза. — Я завтра планирую первого пациента на этой машине принимать. У меня в стационаре зверь под капельницей лежит, его сегодня сканировать надо. И второй вопрос: если у меня во время операции свет вырубит, у меня пациент на столе помрёт. Мне нужна нормальная линия. Сегодня.

Панкратыч хмыкнул.

— Сегодня, доктор, никак.

— Значит так, — сказал я. — Тогда я вызову своего человека и он все сделает.

— Постой, — Панкратыч прищурился. — А оплата?

— Всё за ваш счет, Семён Панкратович. Помещение-то ваше.

Панкратыч задумался.

— Ну хорошо, — сказал он. — Я сейчас тебе посчитаю в счёт будущей аренды зачту. Хочешь — заверим в письменной форме, хочешь — на словах.

Я знал его уже три месяца достаточно близко, чтобы понимать, как у него работает голова в таких ситуациях. Он сначала прикидывал, не пытается ли его кто обвести вокруг пальца. Убедившись, что не пытается, прикидывал, насколько предложение для него выгодное. Убедившись, что выгодное, начинал торговаться для проформы, потому что не торговаться с арендатором ему мешало мужское самолюбие.

— По рукам? — спросил он.

— Договорились, — кивнул я.

Он протянул руку, я пожал.

Потом он ушёл, а я остался стоять в полутёмной приёмной у щитка.

Достал телефон. Прокрутил контакты до «Алишер строитель».

Нажал «Вызов».

Алишер ответил на четвёртом гудке. Голос у него был бодрый, на фоне работало радио и стучал перфоратор где-то вдалеке:

— Алло, Михаил Алексеевич, добрый день! Чем могу помочь?

— Алишер, дорогой, у меня к тебе срочный вопрос. Помнишь, я у тебя стационар расширял?

— Конечно помню, Михаил Алексеевич. Хороший заказ был.

— У меня сегодня привезли эфирограф. Большую машину, медицинскую. Он в проводке моей не помещается. Мне нужно новую силовую линию, медь двадцать пятая, от подъездного щитка прямо в хирургию. Метров тридцать. С автоматом отдельным, с заземлением, с розеткой европейского стандарта. Сможешь?

В трубке коротко стало тихо. Я услышал, как Алишер на той стороне отошёл от перфоратора еще дальше.

— Михаил Алексеевич, — Алишер заговорил уже в тишине. — Я могу. У меня как раз окно образовалось. Я тут на одном объекте заканчиваю штукатурку, мне до завтрашнего обеда делать нечего, потому что штукатурка должна высохнуть. Я могу к тебе подъехать через тридцать-сорок минут. Сегодня успею даже штробу пройти и кабель кинуть, а с утра — автоматы, розетка, проверка.

— Алишер, ты меня сейчас просто спас.

— Михаил Алексеевич, — Алишер на той стороне явно улыбался. — Я тебе тогда так сильно был обязан, что мне надо тебя ещё лет десять спасать, чтобы должок отдать.

— Хороший ты парень, Алишер. Жду.

Я положил телефон.

И снова мысленно поставил себе плюсик за решение поблагодарить Алишера за работу.

Хорошие кадры всегда окупаются. Я это правило выучил ещё в прошлой жизни, и в этой жизни я его подтверждал.

С этими мыслями вернулся в хирургию.

Ксюша сидела на корточках у эфирографа и пальцем гладила корпус машины со стороны передней панели. Заметив меня, выпрямилась.

— Я ему пообещала, что мы его починим, — сообщила она.

— Ему ничего чинить не надо. Он живой. Просто свет вырубило в клинике.

— Я ему так и сказала!

Я не стал уточнять, как именно она это сказала эфирографу, и понял ли он её. У Ксюши в этом смысле был свой специальный канал коммуникации с техникой и со зверями. Иногда я не очень понимал, по какому именно принципу этот канал работает, но результаты он выдавал ровные.

Саня в этот момент стоял у дальней стены хирургии и подсвечивал себе фонариком на телефоне. Что он там разглядывал, мне было всё равно, потому что я по позе Сани знал: он не нашёл ничего интересного, но процесс поиска ему важен сам по себе.

— Ребят, — сказал я. — Объявляю частичную мобилизацию. Пока выключаем эфирограф из розетки, и включаем свет. Через полчаса приедет Алишер — он будет тянуть нормальную силовую линию до завтра. Эфирограф сегодня не запускаем, ему нужен другой автомат и отдельный кабель. Мантикору и Пуховика я обхожу через час. Пока сидим в приёмной, не открываем медицинский холодильник, биоматериалы не трогаем.

Мы вышли из хирургии, и я сел за стойку регистратуры. Ксюша приземлилась на диван, посадив Шипучку себе на колени, которую прихватила по пути. Саня сел на пол у двери и достал из кармана семечки, которых у него в карманах никогда не должно было быть в моей клинике, но которые у него там периодически были.

— Шестаков, — устало начал я.

— Понял, — Саня тут же сунул пакет обратно в карман. — Ничего нельзя, ну и ладно. Я их потом, на улице догрызу.

— Ты их потом дома доешь, — поправил я. — Не на улице. У меня потом под крыльцом голуби нагнезятся.

— Дома так дома, — неохотно согласился Саня.

Некоторое время мы посидели молча. Потом за окном громко зашумел движок и заглох прямо возле крыльца. Остановилась машина, значит кто-то приехал. Я обернулся. Через мокрое стекло я увидел синий бок фургона с эмблемой «Эфир-Меда», стёртой до состояния «была когда-то».

Выпрямился.

В фургоне открылись передние двери. Из водительской вышел тот самый высокий, с которым я утром говорил у крыльца, в той же чёрной куртке. Со стороны пассажирской вылез его напарник.

Они подошли к двери крыльца. Высокий толкнул дверь рукой, и колокольчик над дверью звякнул.

— Здарова, — сказал высокий, без тени улыбки на лице. — Где ваш ящик?

Я не встал. Поднял на него взгляд от стойки.

— Внутри, — ответил я ровно.

— Ну ясно, — высокий хмыкнул. — Сами занесли, а нас сюда через весь город прокатили? По пробкам? По этой каше? Полтора часа пилили!

Напарник сзади него кивнул и добавил:

— Это лажа, мужик. Так не делается. Мы ехали, рассчитывали на оплату. Кто нам ложный вызов компенсирует?

Я молча смотрел на них. И параллельно с этим взглядом у меня в голове шел холодный расчет.

Высокий стоял в дверях моей клиники, источая амбре вчерашнего перегара, которое добивало до моей стойки с трех метров. Это означало, что вчера там было что-то крепче пива, и в больших количествах.

Куртка у него на левом боку была в характерных серых разводах — так засыхает уличная грязь, если прилечь на асфальт. Свежих следов нет, ливень только прошел. Значит, грязь вчерашняя, и человек вышел на смену прямо в ней, даже не отряхнувшись. Лента на его правом запястье болталась пустой, без рабочей карточки идентификации, хотя по регламенту «Эфир-Меда» она обязана там быть при заходе к клиенту.

Напарник держался за дверной косяк левой рукой, и пальцы у него мелко, мерзко дрожали. Я такой тремор за свою жизнь наблюдал сотни раз. Причин у него бывает несколько, но в сочетании с перегаром диагноз однозначный — тяжелый похмельный недосып.