Я стоял, придерживая иглу двумя пальцами, и считал пузыри. Когда их частота снизилась до одного в три секунды, я зафиксировал иглу пластырем к коже.

Дренаж работал. Гром дышал обеими половинами грудной клетки, и я мог переходить к главному.

Я пододвинул лоток с инструментами вплотную к правой руке. Подкрутил стойку с фонарём, сузив луч на брюшную полость. Тени вокруг стола стали ещё гуще.

Арматурный прут торчал из брюха под углом в тридцать градусов к поверхности. Загнутые концы, два крючка по бокам стержня, вцепились в ткани. Если тянуть прут по прямой, крючки разорвут всё на выходе, и венозное кровотечение превратится в артериальное. После этого зверю хватит двух минут, чтобы умереть.

Тянуть прут по прямой было нельзя, и я мысленно выстроил порядок: расширить рану, отогнуть или срезать крючки, вытаскивать вдоль раневого канала, контролируя каждый миллиметр.

Я взял скальпель. Пальцы обхватили ручку, указательный лёг сверху на обушок, мизинец упёрся в край стола.

Надрез пошёл вдоль прута, расширяя входное отверстие. Скальпель резал ровно. Кровь выступала по краям разреза тёмными валиками, я промокал её марлевыми тампонами, менял их и промокал снова. Тампоны уходили один за другим, складываясь в красную горку на краю лотка.

Рану я расширил на три сантиметра в каждую сторону. Теперь я видел, как прут уходит вглубь и где именно загнутые концы цепляются за мышечные волокна.

Я наложил кровоостанавливающие зажимы по обе стороны от прута, два на крупные сосуды и один на капиллярный пучок. Металл сухо лязгнул в тишине хирургии.

Левый крючок я подцепил кончиком зажима и отогнул вверх. Металл поддался: арматура была ржавая, мягкая, и крючок разогнулся с тихим скрежетом. Правый крючок сидел глубже, в мышечном слое брюшной стенки. Я подвёл скальпель, сделал контрразрез, освободил ткань вокруг крючка и тоже отогнул его вверх.

Прут лежал в ране свободно. Крючки больше ни за что не цеплялись.

Я обхватил прут зажимом у самого основания раны. Левой рукой придерживал край разреза, контролируя натяжение тканей.

Тянул медленно, по миллиметру. Прут выходил с ощущением, которое я знал по десяткам подобных операций: мягкое, влажное сопротивление, как будто вытаскиваешь спицу из куска пластилина. Только пластилин живой, и от каждого неосторожного движения он может начать умирать.

Четыре сантиметра, пять, шесть, семь.

Прут вышел полностью. Я положил его на лоток рядом со скальпелями. Кровь из раны пошла сильнее, потому что прут затыкал собой раневой канал и работал, как пробка. Я быстро наложил ещё два зажима и прижал к ране марлевый тампон, пропитанный гемостатиком. Давил секунд тридцать, пока тампон не потемнел и не перестал намокать.

Оставалось самое сложное, это зашить диафрагму.

Прут прошёл через брюшную полость, пробил диафрагму и вошёл в нижнюю долю правого лёгкого. Лёгкое я трогать не собирался. Дренаж снимет давление, мелкие повреждения лёгочной ткани у магических зверей заживают сами благодаря регенерации от Ядра. Диафрагму зашить было необходимо, иначе через рваную дыру в грудную полость продолжит поступать содержимое брюшной полости, и через сутки у Грома начнётся сепсис.

Я знал, что диафрагма сидит глубоко. Под рёбрами, за слоем мышц, за брюшиной. В нормальных условиях хирург подсвечивает операционное поле мощными лампами, разводит рану ретракторами, сканирует положение органов эфирографом и видит каждый квадратный миллиметр рабочей поверхности.

У меня был фонарь, примотанный бинтом к стойке для капельниц.

Я наклонился над раной. Луч фонаря проникал внутрь на три-четыре сантиметра и терялся в глубине. Дальше всё тонуло в тени и крови.

Я опустил левую руку в рану. Перчатка скользнула по влажным тканям, и пальцы начали прощупывать путь вглубь: брюшина, мышечный слой, и вот она, диафрагма. Я нащупал её край. Мышца была тёплая, подрагивающая в такт медленному дыханию наркотизированного зверя. Рваный край раны я определил по тому, как мышечные волокна обрывались и переходили в мягкую, аморфную кашицу. Дыра была размером с пятирублёвую монету.

Правой рукой я взял иглодержатель с заряженной иглой. Кетгутовая нить, рассасывающаяся, для внутренних швов. Вслепую подвёл иглу к краю разрыва, левой рукой придерживая ткань, и начал шить.

Первый вкол. Игла прошла через край диафрагмы, я почувствовал её кончик подушечкой указательного пальца левой руки. Провёл нить, подтянул. Второй вкол, на три миллиметра от первого. Провёл, подтянул.

Я шил, ориентируясь только на тактильную обратную связь от пальцев и на лёгкую эмпатию. От Грома шло ровное, тусклое тепло живого тела под наркозом, и оно помогало мне различать состояние тканей. Здоровая диафрагма откликалась плотным, упругим ощущением, рваные же края отдавали рыхлостью и слабым покалыванием.

Третий вкол, четвёртый, пятый.

Спина у меня ныла от неудобной позы. Я стоял, наклонившись над столом, с правой рукой, погружённой в рану по запястье, и левой, которая контролировала положение иглы на ощупь. Пот стекал по вискам и капал с подбородка на рукава.

Шестой вкол, седьмой.

На восьмом вколе я почувствовал, что края диафрагмы сошлись. Нить стянула разрыв плотно, мышечные волокна по обе стороны от шва прилегали друг к другу, и эмпатический отзыв изменился. Рыхлость ушла, вместо неё пришло ровное, цельное тепло работающей мышцы.

Я завязал узел, обрезал нить и медленно вытащил левую руку из раны.

Перчатка была скользкой от крови. Я поменял её на свежую и принялся за внешнюю рану.

Дальше я ушивал рану послойно. Сначала брюшина, за ней мышечный слой, последней кожа. Каждый слой требовал отдельного шва, и я работал аккуратно, стежок за стежком, закрывая рану. Нитки натягивались, ткани сходились, и с каждым стежком тёмная кровавая щель на животе Грома становилась уже.

Последний стежок, узел, я обрезал нить ножницами.

Я выпрямился. В пояснице хрустнуло, и по спине прокатилась тупая, тянущая боль. Двадцать минут в одной позе над столом давали о себе знать.

Из шкафа я достал ампулу эфирного стабилизатора Ядра. Набрал в шприц и ввёл Грому в бедро. Стабилизатор поддержит Ядро, пока зверь восстанавливается, и не даст ему просесть от стресса.

Я посмотрел на часы: без десяти двенадцать, двадцать минут от начала операции, пять минут в запасе.

Гром лежал на столе. Шерсть на спине была мокрая от крови и физраствора, живот перетянут марлевой повязкой. Дренажная трубка в боку тихо побулькивала, выводя остатки жидкости из плевральной полости. Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, обеими половинами, и дыхание у Грома было глубокое и чистое.

По эмпатии я уловил от него ровное:

«…тепло… не болит…»

Я стянул перчатки, кинул их в ведро и провёл тыльной стороной ладони по лбу. Лоб был мокрый, волосы на висках слиплись.

Открыл дверь хирургии.

Женщина сидела на стуле у стойки и не плакала. Это удивило меня. Спина прямая, сухие красные глаза смотрели на дверь хирургии. Истерика перегорела, пока я оперировал.

— Жить будет, — сказал я. — Операция прошла хорошо. Арматуру достал, диафрагму зашил. Ему сейчас нужен покой, тепло и наблюдение. Оставлю его у себя в стационаре до утра, а утром посмотрим.

Она встала. Губы у неё задрожали, подбородок задёргался, и она шагнула ко мне, потянувшись руками обнять.

Я мягко перехватил её за плечи и остановил.

— Всё хорошо. Идите домой, выспитесь. Вот, — я достал из ящика стойки блокнот для заметок, вырвал страницу и написал номер телефона. — Позвоните утром, я скажу, как он. Или приходите сами, я с девяти работаю.

Она взяла бумажку, посмотрела на номер и подняла глаза на меня.

— Сколько я вам должна?

— Счёт завтра. Сейчас идите.

— Я могу прямо сейчас перевести, у меня карта…

— Завтра, — повторил я. — Вам нужно поспать. Мне тоже.

Я видел, как она кивнула, постояла ещё секунду. Повернулась и пошла к двери.

На пороге остановилась.