Она долетела до меня, и обхватила одной рукой. Шипучка между нами оказалась зажата, и она выдала ещё одно кисловатое облачко, недовольно фыркнула, но не стала вырываться. По эмпатии от неё прошла короткая вспышка раздражения, которая тут же погасла, как только Ксюшина ладонь сильнее обхватила её посередине туловища.

— Спасибо, — выдохнула Ксюша мне в плечо. — Спасибо вам, Михаил Алексеевич, спасибо, спасибо вам огромное, я так мечтала, вы не представляете, я всю жизнь, с самого детства мечтала, думала, что я не достойна, что у меня никогда никого не будет, потому что я… ну это… роняю вещи и…

Она бормотала это всё в одну непрерывную нитку, и каждое «спасибо» сжимало мне плечо чуть сильнее предыдущего. У меня там через рубашку и халат начало образовываться чувство, что плечо это сейчас Ксюша мне или вывихнет, или приплавит к ключице.

Я неуклюже похлопал её по спине свободной рукой.

— Ну всё, всё, тихо, — сказал я. — Тихо, девочка. Задушишь.

Мечтала она, видишь ли. Мечтала с самого детства о Фамильяре. А методичку, которая лежит в верхнем ящике под её носом, открыла два раза. И как кормить мимика на четвёртом уровне Ядра в стартовой фазе синхронизации, ещё не знает. Эх, молодёжь…

Шипучка между нами выдала по эмпатии короткое «жмут».

И в этот самый момент в коридоре раздались торопливые шаги.

Дверь открылась.

На пороге стоял Саня.

Грудная клетка у него ходила ходуном, шапка съехала на затылок. В правой руке Саня держал плотный почтовый конверт из крафтовой бумаги, запечатанный сургучной печатью «Биолаба». В левой руке он держал чек.

Саня обвёл операционную взглядом.

Сначала увидел рассыпанные инструменты, лоток на боку. Потом разбитый флакон, собравшийся в маленькую горку зелёного стекла. Потом увидел меня и Ксюшу, которая стояла в двадцати сантиметрах от моей груди с раскрасневшимся лицом, чуть растрёпанной чёлкой и с мимиком, прижатым к ключице.

Лицо у Сани вытянулось.

Сначала вытянулось от удивления. Потом удивление сменилось чем-то очень похожим на возмущение и возмущение сложилось в обиду.

— Э-э, — сказал Саня. — А чё это вы тут делаете?

Голос у него вышел с лёгкой претензией.

Ксюша от Сани дёрнулась так, словно её током ударило. Отскочила на полметра. Шипучку прижала к груди, потом, опомнившись, ослабила хватку и снова прижала. Лицо у Ксюши из розового стало малиновым. Очки она поправила указательным пальцем, потом средним, потом снова указательным, и было видно, что в её внутренней системе сигнальных жестов сейчас полный беспорядок.

— Сань, я… Мы… Шипучка… Она меня выбрала, понимаешь, — Ксюша затараторила, проглатывая слоги. — У нас эмпатическая связь. Михаил Алексеевич сказал, это Путь Фамильяра, и я теперь хозяйка, понимаешь, я никогда не думала, что у меня будет Фамильяр, я в учебниках только читала, а тут прямо вот, она меня сама…

— Угу, — сказал Саня.

Она запнулась. Посмотрела на него. Дальше говорила медленнее.

— Мы тут как раз обсуждали, как её правильно растить до восьмого уровня. Михаил Алексеевич мне обещал помочь.

— Угу.

Саня сделал шаг внутрь операционной.

— А обнимашки-то тут при чём? — не понял он.

Я вздохнул. У меня в груди уже сложилось всё необходимое, чтобы понять, что сейчас происходит, и моё «я» аккуратно подсунуло мне готовое решение.

Когда у молодого человека на лице такая мимика, его нельзя оставлять разбираться с этим в одиночку, потому что один он наварит себе горы, на разгребание которых уйдёт неделя. Его надо аккуратно ткнуть носом в его же эмоцию, прежде чем эта эмоция загустеет.

Я посмотрел на Саню с прищуром. Слегка набок наклонил голову.

— Шестаков, — начал я.

— Чё?

— Ты ревнуешь, что ли?

Я не сильно нажал на «ревнуешь». Положил это слово легко, без давления.

Саня вспыхнул.

Цвет его лица стремительно изменился. Кровь хлынула от шеи к ушам и к щекам. Фингал под левым глазом на этом фоне стал особенно живописным, потому что на красной коже фиолетовый сидит контрастнее.

— Чё-о-о⁈ — Саня подавился словом и закашлялся. — Я⁈ Ревную⁈ Вот ещё! Ничё я не ревную! Придумают же! Я просто пришёл с конвертом, как ты сказал! Зашёл и вижу тут погром! Я вообще-то могу за вас переживать! У вас тут флакон разбит! Осколки! Стерильность нарушена! А вы тут обнимаетесь!

Ксюша за моей спиной издала странный сдавленный звук. Я не оборачивался, но хорошо чувствовал, как у неё внутри сейчас разрастается… что-то.

Я посмотрел на Саню. Он стоял на пороге, мне до него было метра два. Я слегка развёл руки, показывая полное миролюбие.

— Я ей просто обещал помочь с тренировками, Сань. По методичке. Дыхательная синхронизация, разогрев Ядра, базовые упражнения. Никаких обнимашек я не обещал, — объяснил я.

Ксюша за моей спиной хрюкнула.

Саня перевёл взгляд с меня на Ксюшу, с Ксюши на меня. Лицо его сделало ещё одно колебание. Уши у него горели.

— Вот ваш анализ, — он вдруг шагнул вперёд, всунул мне в руку конверт с такой решительностью, как будто конверт жёг ему пальцы. — Сдача внутри. Девятьсот тридцать рублей. Я к Феликсу пошёл. Уберу у него. С птицей мне хоть всё понятно. Птица меня понимает.

И, не дожидаясь ни ответа, Саня развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, что было удивительно, учитывая силу первоначального удара.

В операционной стало тихо.

Только под смотровой лампой потрескивала остывающая лужица физраствора, и Шипучка у Ксюши на груди тихо мурчала в своём изобретённом регистре.

Ксюша стояла, смотрела на закрывшуюся дверь и хихикала.

Шипучка по эмпатии передала любопытное «весело», и я почувствовал, как мимик у Ксюши на груди начал слегка вибрировать в такт её хихиканью.

— Чего хихикаешь? — спросил я. — На вот лучше.

Я открыл шкафчик, достал тюбик с регенерирующей мазью на основе фосфолипидов, протянул Ксюше.

— Наноси тонким слоем по всей спине и по бокам. Держим час, потом смываем тёплой водой. И так каждый вечер до конца недели. Ты теперь хозяйка. Бери и мажь. Привыкай к ответственности.

Ксюша приняла тюбик. Села к смотровому столу, аккуратно положила Шипучку животом вверх, попробовала. Мимик возмущённо фыркнул и перевернулся на бок. Ксюша кивнула, перестроилась, начала наносить мазь сбоку. У Шипучки тут же прошла волна расслабленного «приятно», и зверь обмяк под пальцами хозяйки.

Я сел на свой стул у инструментального шкафа. Конверт от Сани лежал на столе. Я подцепил ножом сургучную печать, надломил её, вытащил три листа отчёта.

Глаза быстро пробежали по листам. За многолетний опыт работы я научился читать биохимию по верхним строчкам, не пробегая весь столбец цифр.

Спектр аминокислот в норме. Профиль медиаторов в норме. Уровень эфирных летучих соединений повышен в три раза, что объяснимо для образца, снятого с мимика во время линьки, и не выходит за допустимые рамки.

Следов ксенобиотиков нет. Следов стимуляторов тоже нет.

Следов препаратов синтетического происхождения нет. Концентрация эндогенных гормонов стресса повышена, но соответствует клинической картине острой реакции на резонансный скачок Ядра. Внизу в графе «общее заключение» лаборант своей рукой приписал короткое: «Образец чистый. Аномалия физиологического характера, природная редкость, вероятностный тип А-3. Удачи».

Я положил листы на стол и медленно выдохнул.

Под рёбрами у меня отпустило окончательно. Последние два часа я носил в животе небольшой кусок свинца, потому что мое подсознание всё это утро пыталось состыковать линьку Шипучки с какой-нибудь подлянкой со стороны Золотарёва.

Лаборант писал, что чисто. Аномалия. Природная редкость. Вероятностный тип А-3, который я последний раз видел в учебнике для четвёртого курса и который означает «такое бывает раз в год на полтораста особей, и предсказать его невозможно, а лечить надо так, как ты сейчас и лечил».

Свинец в животе растаял. Я даже улыбнулся уголком рта.