— Мне так жаль, — сказала Олеся тихо и тронула меня за рукав. — Может, он всё-таки на улицу выбежал? Я помогу искать после смены. Марина меня отпустит раньше, я попрошу.

Я посмотрел на её руку на моём рукаве. Потом на её глаза.

В груди моей шевельнулось сразу два чувства. Первое, было благодарность, такая острая и внезапная, что она перекрыла тревогу за Пуховика. Второе, привычный внутренний голос, который за последний месяц стал тише, но не замолчал: Покровский, держи себя в руках, ты — не подросток.

Голос этот в последнее время звучал всё менее убедительно. Как будто запись подтиралась от частого воспроизведения.

— Спасибо, Олесь, — сказал я. — Но нам надо искать сейчас. Каждая минута на счету.

Она кивнула и убрала руку. Но не отошла.

— Подождите, — Олеся повернулась к кухне. — Я спрошу у Марины, может, чёрный ход открыт. Оттуда во двор выход, а за двором проходной подъезд на Канонерскую. Если ваш барсёнок забежал во двор, он мог уйти туда.

Я посмотрел на неё. Чёрный ход. Двор. Проходной подъезд. Мне эта мысль не пришла в голову, потому что я не знал планировки здания, а Олеся здесь работала каждый день.

— Олесь. Ты гений.

— Я официантка, — поправила она. — Мне просто надоело через парадный вход мусор таскать.

Она развернулась и ушла на кухню. Я услышал, как за распахнутой дверью загудел возмущённый бас Марины, а Олесин мягко и настойчиво пробивался сквозь этот бас, и через полминуты Марина перестала возмущаться и начала объяснять.

Олеся вернулась через минуту. За ней, утирая руки о фартук, вышла Марина.

— Чёрный ход открыт, — сказала Олеся. — Марина говорит, замок на нём сломан третью неделю, дверь на цепочке. Если ваш барсёнок ткнулся мордой, смог бы и выйти.

Я уже шагнул к кухне, когда Пухлежуй меня опередил.

Он лежал у Саниных ног обессиленным мохнатым ковриком, и за последние две минуты от него по эмпатии шло только вялое «спать, устал, пахнет». Я уже решил, что стимулятор выгорел окончательно.

Пухлежуй вздрогнул. Уши, до этого прижатые к черепу, встали торчком, развернулись к кухонной двери и замерли. Ноздри раздулись. Глазки-пуговки сузились, и выражение морды у Пухлежуя за полсекунды сменилось с сонного на охотничье.

Через эмпатию ударило короткое, резкое:

«Здесь! Сейчас! Близко!»

Пухлежуй сорвался с места.

Мохнатый шар пролетел через зал, набирая скорость, и по траектории его полёта я видел, что он целит точно в распахнутую дверь кухни. Прямо на этой траектории, в двух шагах от двери, стояла Олеся.

Я открыл рот, чтобы крикнуть.

Не успел.

Пухлежуй на полном ходу влетел Олесе под колени. Удар пришёлся по щиколоткам, и ноги у неё разъехались мгновенно. Олеся охнула, взмахнула руками, и я видел, как её тело пошло назад, к полу, спиной вниз, и затылок у неё был ровно на линии края барной стойки.

Я прыгнул. Ладонь подлетела к её затылку, и пальцы обхватили её голову в сантиметре от полированного дерева стойки. Вторая рука перехватила за талию, и мы оба грохнулись на пол. Олеся сверху, я снизу, моя спина приняла удар о кафель, и вдоль позвоночника прокатилась тупая жаркая боль.

— Леся! Ты цела⁈ — сказал я, не обращая внимания на боль.

Она лежала на мне, и лицо её было в десяти сантиметрах от моего. Серые глаза, расширенные от испуга. Тёплое, частое дыхание на моей щеке. Волосы из хвоста рассыпались и упали мне на лоб.

— Я… да… вроде цела, — выдохнула Олеся. — Что произошло?

— Пухлежуй тебя снёс. Лежи, не дёргайся. Голова не кружится?

— Нет.

— Пальцами на ногах шевели.

Олеся пошевелила. Я почувствовал движение её кед по моей голени.

— Шевелятся, — сказала она.

— Тогда вставай. Медленно.

Я поднялся первее и помог ей. Она ухватилась за мою руку и встала, покачнувшись. Я придержал её за локоть, пока она не нашла равновесие. Ладонь моя ещё лежала у неё на пояснице, я ее убрал, когда понял, что она стоит твёрдо.

Саня в это время уже нёсся за Пухлежуем.

— Пухля, стой! — его вопль долетел из кухни, а за ним, грохот распахнувшейся второй двери, той самой, за которой был служебный коридор и чёрный ход. Потом звук шагов по бетону, удар о что-то металлическое и Санин мат, приглушённый расстоянием.

Ксюша рванулась следом. Я оставил Олесю у стойки, проверил, что она стоит сама, и побежал за ними.

Через кухню, мимо Марины, которая на этот раз молча прижалась к стеллажу, через коридор с вёдрами и стопками пустых ящиков из-под овощей, к распахнутой двери чёрного хода.

За дверью был двор. Мокрый, заставленный мусорными баками, с бельевыми верёвками над головой и кирпичной стеной напротив. Щеколда на двери висела криво, подтверждая Маринину историю о сломанном замке.

Из глубины двора раздался грохот. Тяжёлый, лязгающий, как будто кто-то опрокинул стеллаж с кастрюлями. Следом, высокий пронзительный визг, от которого у меня заныли зубы. Это был звук, который я слышал один раз в жизни, в операционной, когда Олеся принесла мне в куртке мокрого, перепуганного зверька с помойки.

Эфирный суслик.

— Михаил Алексеевич! — Ксюшин крик долетел из-за угла. — Тут!.. Тут два зверя!.. Они дерутся!

Я обогнул угол и вылетел обратно в кафе через боковую дверь, которая, как выяснилось, вела из двора прямо в обеденный зал через тамбур у туалетов.

В зале творилось такое, от чего у меня остановился пульс.

Посреди обеденного зала кафе «У Марины», между четырьмя столиками, на ламинате, который ещё пять минут назад был чистым и сухим, стояли друг напротив друга два зверя.

Первый, эфирный суслик. Я его узнал мгновенно. Шерсть, стоящая дыбом по всему телу, маленькие чёрные глаза, горящие бешеной злобой, и мощные задние лапы, от которых по ламинату расходились мелкие трещины статического разряда.

Зверь был крупнее, чем я его помнил с операции, раздобрел на марининых хлебах, и энергия от его Ядра шла плотная, зрелая, с той устойчивой пульсацией, которая говорит о четвёртом или пятом уровне. Суслик потрескивал. По кончикам его шерстинок пробегали голубоватые искры, и воздух вокруг него пах озоном.

Второй был Пуховик.

Мой барсёнок стоял в трёх метрах от суслика, вздыбив белую шерсть от ушей до хвоста. Голубые глаза горели, зрачки вертикальные, уши прижаты к черепу. Из пасти Пуховика шёл морозный пар, и капли конденсата оседали на ближайшей столешнице мелким инеем.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалась ненависть двух территориальных хищников, которые столкнулись на чужой территории и отступать не собирались.

Мужчина с ноутбуком сидел, прикрыв крышку ноутбука, и не шевелился. Глаза у него были такие круглые, что я разглядел белки на расстоянии пяти метров. Пожилая женщина с булочкой забралась с ногами на стул и прижалась спиной к стене.

Саня встал у кухонной двери, тяжело дыша. Пухлежуй за его ногами тихо скулил и прятал морду. Ксюша замерла у тамбура с прижатыми к губам ладонями.

Суслик ударил.

Он привстал на задних лапах, передние выбросил вперёд, и между его растопыренными пальцами сгустился шар плотного воздуха, прошитого голубыми искрами. Шар пульсировал, внутри него что-то потрескивало, и я успел подумать «четвёртый уровень, значит, направленный разряд», и суслик с коротким писком выпустил заряд в сторону Пуховика.

Волна ударила по залу. Стул, стоявший между ними, опрокинулся и поехал по ламинату, закрутившись вокруг ножки. Со стола слетели солонка и салфетница. Мужчина с ноутбуком пригнулся.

Пуховик увернулся. Барсёнок метнулся влево, прижался к полу, и заряд прошёл над его спиной, опалив кончики белой шерсти. Запахло палёным.

Пуховик ответил. Он сгруппировался, раскрыл пасть, и оттуда вылетел ледяной, плотный сгусток морозного воздуха с белыми кристаллами по краям. Сгусток пролетел два метра, ударил в столешницу рядом с сусликом и расплескался по дереву коркой инея. Столешница побелела и затрещала, лак пошёл мелкими трещинами от перепада температур.