— Заходите, Лидия Степановна. Сейчас примем.

Вечером приехал Клим, чтобы забрать баргеста. К тому моменту, пет уже был готов к транспортировке и его погрузили в специальную переноску на колесах.

Увидев счет, который я выставил им за лечение зверя, Клим поднял брови так высоко, что они чуть не оказались на затылке. Но под моим взглядом он и слова не сказал. Молча вытащил из кармана пачку налички, отсчитал сто тридцать тысяч рублей. Потом замер, подумал, задрав взгляд к потолку, и добавил еще пятерку. Протянул мне купюры слегка усмехнувшись.

Я вытащил лишнюю пятерку и протянул ему обратно.

— На чай, — едко оскалился Клим.

— Обойдусь, — сухо улыбнулся я. — Я беру ровно столько, сколько положено. Без чая.

— Возражения не принимаются, — мотнул головой Клим.

Я понимал, что он хочет сделать. И позволить такого не мог. Пришлось молча подходить к стойке регистрации, на которой стоял прозрачный ящик с надписью «Помогаем приюту Четыре Лапы». И засунул туда купюру.

— На благотворительность пойдет, — кивнул я.

Ухмылка Клима слезла с его лица. И ничего не сказав, он вышел из Пет-пункта, вслед за его людьми, которые везли баргеста в переноске.

Дни после того дня сложились в полосу странного, почти неприличного покоя.

Я ждал отдачи. Опыт в индустрии научил меня одной вещи. Люди уровня Золотарёва после щелчка по носу перегруппировываются, готовят следующий заход, подключают новых людей. Я готовился к проверкам, к подброшенным проблемам, к чужим лицам в очереди, которые приходят якобы за лечением, на самом деле смотрят и слушают. Я попросил Ксюшу запоминать каждого, кто заходит, и докладывать мне в конце дня. Затем попросил Саню держать ухо востро в своих кругах.

И ничего не происходило.

Клиника работала как часы. Каждое утро я открывал дверь, и в восемь сорок пять уже сидела первая бабушка с очередным мурлоком, у которого «что-то с глазиком». К полудню очередь была расписана до конца дня, журнал записи распух от вписок, и Ксюша с Саней крутились между приёмной, стационаром и хирургией с лёгкой ловкостью, которой ещё месяц назад у них не было.

Студенты приносили подранных дворовых питомцев. Байкеры завозили своих когтерезов на профилактику. Какой-то мужик с татуировкой паука на шее принёс Огнехвостого Хорька, у которого отказала правая ноздря, и пока я разбирался с ноздрёй, мужик в углу приёмной читал книги Бунина, и я видел, как Ксюша поглядывала на эту картину с детским восторгом.

Комаровой не было. Не было никого из ГосВетНадзора. Их машина не подъезжала к клинике, их голос не звонил по телефону, их штамп не падал в моём почтовом ящике.

ГосВетНадзор словно очнулся от какого-то странного сна, в котором мой Пет-пункт играл главную роль, и решил, что пора заняться нормальными делами в других районах. Меня это пугало больше, чем если бы они приходили каждый день.

Тишина после грозы успокаивает воздух. А перед грозой давит на барабанные перепонки и затылок. Так было у меня.

Дома тоже что-то перестроилось.

Кирилл после раскрытия тайны ходил по «коммуналке» на цыпочках. Он понимал — один неверный шаг, и сестра выдаст ему ещё одну порцию воспитания. Картошку он чистил сам. Чай мне предлагал каждый раз, когда я заходил в кухню.

Однажды я обнаружил на своей тумбочке шоколадку «Алёнка» с прилепленной запиской: «Извини ещё раз. К.» Я съел шоколадку и записку выкинул, потому что хранить такие вещи, вот еще делать было нечего.

А вот Олеся вела себя интересно.

Она перестала загораживаться холодной плёнкой. Утром мы пересекались на кухне, и она наливала мне кофе из турки, а я нарезал ей сыр. Вечером, если она возвращалась рано, мы садились ужинать втроём с Кириллом, и я ловил на себе её короткий, оценивающий взгляд, с прячущейся в уголке губ улыбкой.

Когда мы расходились по комнатам, она проходила мимо меня в коридоре. Каждый раз я ждал, что Олеся проскользнёт мимо, но она поворачивала голову и подмигивала мне. Потом Олеся уходила в свою комнату, оставляя меня в коридоре с глуповатой улыбкой.

В груди от этих подмигиваний что-то поднималось и опускалось. У меня за плечами были годы научной выдержки, а я был уверен, что давно отучен реагировать на такие штуки. А поди ж ты. Пульс ускорялся, ладони потели, и я ловил себя на том, что улыбаюсь стене ещё минуты три после того, как Олеся скрылась в комнате.

В среду я открыл журнал записи и понял, что у меня подряд два выходных, четверг и пятница. Я их сам себе вписал, обосновав тем, что бойлер в стационаре требует профилактики, что Ксюше нужен отдых, что Саня всё равно будет где-то по своим делам.

На самом деле причина была одна: я хотел нормально поспать. Хотел выйти на улицу, не пахнущую антисептиком, и хотя бы один день побыть просто человеком в этом городе.

И, конечно, я хотел позвать Олесю.

План в голове был простой и наивный. Завтрак на кухне, я между делом, спокойным голосом спрашиваю: «Олесь, у тебя выходной случаем не четверг?» Если выходной, предлагаю прогуляться. Если рабочий день, предлагаю встретиться вечером. Если занята, переношу на пятницу. Если и пятница занята, отступаю с честью.

Я отрепетировал интонацию. Дважды.

В четверг утром я сел за кухонный стол с этой готовой схемой и понял, что Олеся опередила меня на полкорпуса. Она поставила на стол две чашки кофе, села напротив, отхлебнула и сказала сама:

— Миш, я с понедельника на доп.сменах. Алла Романовна приболела, и мне досталось по полторы её смены каждый день. До воскресенья. Вечером прихожу мёртвая, ноги не держат. Извини, если из-за этого выгляжу мрачной.

В груди что-то опустилось. Не упало с грохотом, а так, мягко осело, как осадок в стакане. Я кивнул, отхлебнул кофе и мысленно похоронил отрепетированную интонацию.

— Понимаю, — сказал я. — Сама не накручивай себя. Если хочешь, я тебе ужины оставлять буду тёплые, чтобы не на пустой холодильник возвращаться.

У Олеси дрогнули уголки губ.

— Ой, Миш. Ты прямо мужчина мечты.

— Стараюсь, — буркнул я и уставился в кофе. Лицо горело.

Так я остался наедине с двумя выходными.

Сходил на барахолку. Она дышала сыростью, в проходах стояли лужи в разноцветных бензиновых разводах. Я прошёл вдоль рядов, потрогал пару б/у кинетических фиксаторов в стойке у дочери Петровича, оценил износ и решил, что ждать следующей партии будет верным решением.

Дочь Петровича, увидев меня, молча кивнула, и вместо смартфона, который она обычно держала под прилавком, угостила меня рюмкой какого-то домашнего бальзама на травах. Бальзам пах мятой, дёгтем, обжигал глотку и согревал желудок. Я выпил, поблагодарил, и мы постояли в тишине у её стойки минут пять.

По-моему, она тоже устала.

Дошёл пешком до Невы. Дул мокрый ветер, чайки скандалили над водой. Я стоял у парапета, не думал ни о чём конкретном и вспомнил, что просто так у Невы я не был последние лет тридцать пять. В прошлой жизни я на набережной, проезжал мимо неё каждое утро на служебной машине Синдиката и не помнил, какого цвета она в это время года.

Потом спал в свои выходные. Очень много. По двенадцать часов с перерывом на обед.

Ел тоже очень много. У Валентины Степановны взял кулёк пирожков с капустой, когда заходил покормить петов, и целиком уничтожил его за один присест на скамейке во дворе, под облетающим клёном. Валентина, увидев, как я расправляюсь с её продукцией, добавила пирожок с вишней и наотрез отказалась брать за него деньги.

В пятницу вечером я лёг в постель с приятной тяжестью в теле, и накопленная усталость впервые за долгое время оставила меня в покое.

Суббота, воскресенье и понедельник пролетели незаметно. Клиника жужжала на штатной частоте.

А во вторник я пришёл в Пет-пункт раньше обычного.

Шесть сорок утра. На улице ещё темно, в лужах жёлтые отражения фонарей, мокрая брусчатка блестит, и колкий питерский воздух забирается под куртку.

Я открыл дверь, повесил куртку на крючок, включил свет в приёмной. Потолочная лампа щёлкнула и залила помещение ровным белым светом, в котором подоконники, стойка, плитка пола показались чище, чем были на самом деле.