А вот клетки Феликса не было.

Жёрдочка в углу пустовала. Клетка исчезла. На её месте стоял старый стеллаж с расходниками, аккуратно задвинутый к стене. По расположению коробок на полках было очевидно, что двигали его совсем недавно, пыль на кафеле ещё хранила след от ножки.

Ксюша. Умница. Прежде чем я пришёл утром с кофе, она убрала Феликса. Куда, вопрос отдельный, но зная Ксюшу, куда-нибудь надёжно. Может, в подсобку за хирургией, может, в шкаф с бельём, где сова могла сидеть тихо, если, конечно, революционный пыл не заставит его прокомментировать ситуацию сквозь стенку.

Хотя нет. Ксюша наверняка предупредила его. «Товарищ председатель, конспирация, молчание, это оружие пролетариата». Феликс одобрял конспирацию. Революция требовала тактической гибкости.

Комарова тем временем медленно шевельнулась, повернула голову влево, вправо, окинув стационар профессиональным оценивающим взглядом. Я читал её мысли, и для этого не требовалась эмпатия, достаточно было наблюдательности.

Она искала, за что зацепиться. Любую мелочь, любое нарушение, любой повод задержаться и перегруппироваться, потому что вернуться к Золотарёву с пустыми руками для неё означало катастрофу.

— Сейчас… — произнесла она севшим голосом и прокашлялась. — Мне нужно всё осмотреть. Внимательно.

— Так вы же всё на днях осматривали, Антонина Викторовна! — я развёл руками с искренним удивлением. — Что тут ещё смотреть? Акт подписан, замечание одно, мы его устранили. Если вам так баргест приглянулся, могу дать номер хозяина. Купите щенка, узнаете, где он брал. Порода, правда, кусачая, но при вашем-то характере уживётесь.

Последнюю фразу я добавил чуть тише, на грани слышимости, так, чтобы она поймала интонацию, но не смогла предъявить за формулировку.

Комарова отмахнулась. Жест получился суетливым. Ладонь рассекла воздух, как будто она отгоняла муху. Перехватила папку двумя руками и прижала к животу, словно защищаясь. Авторучка в нагрудном кармане теперь торчала криво, съехав набок от резкого движения.

Она пыталась собраться с мыслями. Я видел это по тому, как сжались губы и набрякли желваки на скулах. Мозг Антонины Викторовны, сейчас метался по тупику и бился о стены.

Трупа нет. Зверь жив. Акт о халатности, заготовленный ночью, годится только в макулатуру. Золотарёв будет в бешенстве. Молчаливый инспектор с платком и экстрактором тоже. Их красивая, трёхходовая ловушка захлопнулась на пустом месте, и Комарова осталась стоять посреди чужого стационара с бесполезной папкой и выражением лица, достойным масляной живописи.

Я тихо кайфовал. Позволяя удовольствию растекаться по рёбрам тёплой волной. Внутренний опыт, привыкший к победам, научил меня одному: не показывай радость раньше времени. Доиграй. Дотерпи. Улыбнёшься дома, когда никто не видит.

Но додавить ситуацию нужно было прямо сейчас.

— Антонина Викторовна, — произнёс я мягко, почти сочувственно, — если вас интересуют исключительно датчики задымления, они вон, — я ткнул пальцем в потолок, — два в приёмной, один в хирургии и один здесь, в стационаре. Белые круглые штуки, видите? Сертификаты могу предоставить, они в папке на стойке. Десять минут и вы свободны. У нас рабочий день, пациенты записаны, каждая минута на счету.

Я выталкивал ее вежливо, корректно и с улыбкой, не давая ни единого повода для скандала. Каждое моё слово было обёрнуто в такую плотную упаковку учтивости, что Комарова физически не могла за неё ухватиться.

И в этот момент, посреди идеально выстроенной мизансцены и моего контролируемого триумфа, в голове вспыхнула острая и ледяная мысль.

Саня. Он до сих пор не пришёл.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла у двери стационара и по её лицу я понял, что она думает о том же.

Он обещал двадцать минут, а прошло уже сорок. Либо Саня застрял, что плохо, но терпимо. Либо он приближается к клинике прямо сейчас, не зная, что внутри инспекторша, которая запомнила его лицо.

А дальше пойдет цепная реакция. Комарова опознаёт Саню. Саня работает в клинике. Саня крал бланки. Документы поддельные. Животных изымут. Клинику закроют. Меня посадят.

Весь контрудар, вся вчерашняя ночь, антидот, пробирка с уликой, спасённый баргест, всё коту под хвост из-за одного раздолбая, который не умеет приходить вовремя.

Я наклонился к Ксюше. Губы шевельнулись, и я выговорил шёпотом, едва размыкая зубы:

— Дуй ко входу. Если этот обормот появится, разворачивай. Пусть валит куда подальше, пока она не ушла.

Ксюша быстро, кротко кивнула и скользнула из стационара в приёмную. Тихо, бесшумно, так, что Комарова даже не заметила её ухода.

Остались мы с Комаровой. Вдвоём, если не считать баргеста, Искорку, Шипучку и Пуховика.

Комарова потянулась к планшету. Пальцы прошлись по экрану, это был привычный, автоматический жест, видимо, открывала акт, который собиралась заполнить на месте. Экран высветил текст, и я краем глаза уловил шапку документа: «Акт о… ». Дальше не разобрал, но и не нужно было. «Акт о гибели животного вследствие ненадлежащего содержания» — ставлю десять тысяч.

Комарова посмотрела на экран, потом на баргеста. Тот, почувствовав внимание гавкнул, и ткнулся мордой в решётку с удвоенным энтузиазмом.

— Мне нужно… — начала Комарова и осеклась. Кашлянула. Попыталась снова: — Мне нужно провести повторный осмотр помещения на предмет…

Она не знала, на предмет чего. Датчики задымления, это предлог, который разваливался при первом прикосновении. Баргест жив, акт бесполезен. Нарушений нет. Замечание устранено, документы в порядке. Комарова барахталась в воздухе.

— На предмет соответствия условий содержания вновь поступивших животных требованиям СанПиН 2.1.4… — она выдавливала номера из памяти, запинаясь на каждой цифре.

— Семь-семь-восемь, — подсказал я.

Комарова осеклась и пристально посмотрела на меня. Во взгляде мелькнула колючая и бессильная злоба. Я ответил ей спокойным и ровным взглядом без вызова и издёвки.

В стационаре повисла тишина, нарушаемая мерным стуком баргестова хвоста по металлу. В этой тишине из приёмной донёсся сдавленный, полный отчаянного ужаса писк Ксюши:

— Михаил Алексеееевич!

Саня. Пришёл. Этот кретин, этот клинический идиот с фингалом и хроническим отсутствием инстинкта самосохранения ввалился в клинику, пока Комарова торчит в стационаре.

Я мысленно выстроил трёхэтажную конструкцию и бросил через плечо:

— Выходите отсюда, Антонина Викторовна. Быстро.

Голос прозвучал жёстче, чем планировалось. Вся накопленная учтивость слетела за полсекунды, обнажив командный тон хирурга, привыкшего распоряжаться в операционных. Я шагнул к двери стационара, уже протягивая руку к ручке, уже готовый выскочить в приёмную, перехватить Саню, вышвырнуть через чёрный ход, и только потом как следует наорать.

Не успел.

Дверь ударила меня по пальцам и распахнулась настежь.

Вениамин Аристархович Золотарёв. Он вошел неторопливо, поворачивая голову на ходу и осматривая помещение с выражением хозяина, заглянувшего в подсобку. Белое кашемировое пальто до колен, белый шарф. Светлые глаза прошлись по вольерам, задержались на баргесте и вернулись ко мне.

За ним вдвинулся Клим, заполнив дверной проём от косяка до косяка. В руке Клима белело плечо Ксюши, зажатое широченными пальцами.

Он грубо и небрежно вёл её перед собой. Ксюша семенила рядом на полусогнутых ногах, вцепившись обеими руками в его запястье, очки съехали на кончик носа, а глаза за стёклами, смотрели на меня с жалобным отчаянием.

Внутри вспыхнуло что-то злое, мгновенное, это был рефлекс, проросший за месяцы совместной работы: чужие руки на моём человеке. Но прежде чем злость добралась до кулаков, мозг обработал картинку и выдал главное.

Это не Саня.

Облегчение прокатилось по позвоночнику тёплой волной, и я позволил себе один короткий, судорожный выдох сквозь стиснутые зубы. Саня не пришёл. Комарова его не увидела. Бланки, документы, легализация, всё на месте. Ситуация паршивая, но не катастрофическая.