— Садись давай, — Олеся кивнула на свободный стул. — Голодный же наверняка. На тебе лица нет.

Я сел. Олеся поставила передо мной тарелку и кружку горячего чая.

Первый кусок картошки мягко хрустнул на зубах. Горячий, масляный. Второй кусок. Третий. Мягкое мясо, с чесночным привкусом, прожаренное до тёмной карамельной корки. Чай обжёг язык. Тепло потекло вниз, по пищеводу, в желудок, и оттуда разлилось по всему телу, как наркоз.

Я жевал и чувствовал, как по сантиметру возвращаются силы. Мышцы расслаблялись, туман в голове редел.

— Где вы пропадали? — спросил я между глотками. — Три дня никого, записки на столе, гречка нетронутая. Я уж думал, вы съехали.

Кирилл и Олеся переглянулись. Быстрый, молниеносный обмен взглядами. Тот какой бывает между родственниками, привыкшими координировать ответы без слов.

— Вечерние смены брали, — ответила Олеся. — Дополнительные. Деньги нужны были.

— А утра на беготню уходили, — добавил Кирилл, — по инстанциям. Документы кое-какие делали. Потом расскажем, там ничего страшного.

Документы. Инстанции. Формулировка расплывчатая, но я не стал копать. Сил расспрашивать не осталось. Я кивнул, подцепил вилкой последний кусок мяса и отправил в рот.

Кирилл тем временем отставил тарелку, почесал затылок, это был жест, который я уже выучил: так он делал перед тем, как сказать что-то неудобное.

— Мих, — начал он. — Я это… ну, по поводу того разговора. На кухне. Когда я тебе… ну, типа по-мужски…

Он покраснел. Олеся закатила глаза и отвернулась к плите с демонстративным выражением «я тут ни при чём».

— Я перегнул палку, — выдавил Кирилл. — Лиса мне объяснила. Подробно. С примерами.

— Пустыми макаронами пару раз накормила, — тихо подтвердила Олеся от плиты.

— Ага, — Кирилл кивнул. — В общем, прости. Я не должен был строить из себя… ну, ты понял. Она взрослая. Сама разберётся. Я просто привык, что за ней надо присматривать, с детства ещё, и иногда…

— Кирюха, — я положил вилку, улыбнулся и махнул рукой. — Забей. Я бы на твоём месте поступил точно так же. Сестра, это святое.

Кирилл выдохнул. Плечи опустились, и с них будто свалился мешок с цементом. Широкая, открытая улыбка вернулась на лицо.

— Ну и лады, — он зевнул, прикрыв рот ладонью. — Мне завтра к восьми на смену. Пойду лягу. Спасибо, Мих. Ты нормальный мужик.

Он встал, сполоснул тарелку, хлопнул меня по плечу и ушёл. Дверь комнаты тихо закрылась.

На кухне остались мы двое.

Тишина наполнила маленькое пространство мгновенно.

Олеся села напротив. Обхватила чашку обеими руками и медленно по кругу стала водить пальцем по ободку.

За плечами сорок лет переговоров с акулами корпоративного мира, три войны с Синдикатами, десятки сложнейших операций. Два часа назад я разобрал схему Золотарёва, вытащил баргеста с того света и спланировал контрудар.

А сейчас я сидел за кухонным столом напротив девушки и не мог выдавить из себя ни слова.

Мозг, отработавший смену на пределе, отказывался генерировать даже банальное «как дела?».

Олеся подняла глаза. Кротко и внимательно посмотрела на меня и опустила взгляд обратно к чашке.

Она ждала. Я видел это по мелким деталям, по еле заметному наклону головы, по тому, как прядь волос упала на щёку и осталась висеть. Она ждала, что я заговорю, начну разговор, скажу хоть что-нибудь, шутку, комплимент, любую глупость, которая сдвинет лёд.

Прошла минута. Две. Три.

Я сидел и тупил в стол. В голове плавала каша из баргестов, стимуляторов и формул антидота. Язык прирос к нёбу. Пальцы лежали на коленях, и единственное движение, на которое я был способен, это моргание.

Четыре минуты. Пять.

Идиот, Покровский. Ты не можешь открыть рот перед девушкой, которая сидит в метре от тебя и ждёт, пока ты скажешь хоть что-нибудь.

Олеся тихо вздохнула. Отставила чашку. Встала.

— Ты замученный совсем, — произнесла она мягко, без обиды, и в голосе было тёплое, понимающее. — Иди спать, Миш. Спокойной ночи.

Она прошла мимо, и на мгновение я почувствовал запах её шампуня. Что-то цветочное, ускользающее. Дверь комнаты также тихо закрылась.

Я посидел ещё минуту. Уставился на пустую чашку с отпечатком её пальца на ободке.

Старый идиот.

Встал. Вымыл свою тарелку. Поплёлся в комнату.

Уснул раньше, чем голова коснулась подушки. Или одновременно. Граница между сознанием и сном оказалась такой тонкой, что я её не заметил.

Утро вломилось в комнату через незадёрнутую штору.

Солнечный луч упал на лицо, и я проснулся с ощущением, что впервые за неделю выспался по-человечески.

Почти восемь часов сна на молодом организме сработали как перезагрузка. Мышцы отдохнули, голова была ясной и лёгкой. Мысли выстраивались в чёткие шеренги, и каждая стояла на своём месте, готовая к работе.

Квартира пустовала. Кирилл на смене, Олеся тоже.

Я оделся, подхватил куртку и вышел.

Утренний Питер дышал сыростью и свежестью. Лужи на асфальте отражали серо-голубое небо, из окна второго этажа напротив доносилось радио.

По пути в клинику я свернул за угол, и взгляд зацепился за кое-что новое. Или просто не замеченное раньше.

Кофейный ларёк. Маленький, аккуратный, с деревянной стойкой и меловой доской, на которой кривоватым почерком были выведены названия напитков. Из окошка пахло свежемолотым кофе, и запах цеплял за ноздри и не отпускал.

За стойкой, склонившись над раскрытой кассовой тетрадью, стояла рыжая девчонка лет двадцати пяти, в зелёном фартуке, на котором мелом, поверх старых, неотмытых разводов, было выведено «Василиса».

— Доброе утро. Что будем? — прозвучал женский голос за стойкой.

— Что-нибудь, чтобы дожить до вечера, — ответил я, изучая названия напитков и их цены.

Василиса фыркнула, захлопнула тетрадь и развернулась к кофемашине, на ходу подвязывая выбившуюся прядь. Через минуту передо мной стоял стакан, исходящий паром через прорезь в крышке.

— Американо, двойной. До послезавтра дотащит, — сказала девушка.

Я обхватил стакан ладонями — пальцы у меня после ночи в стационаре всё ещё ныли — и отхлебнул.

Кофе обжёг нёбо и пошёл вниз тяжёлой, ореховой струёй, отдающей не магазинной паленой обжаркой, а чем-то живым, варенным с пониманием.

Мокрый асфальт за окошком ларька перестал казаться унылым. Где-то наверху, между крышами, проступило бледное апрельское солнце, и его свет лёг на лужи рваными пятнами.

Я сделал второй глоток. Третий. Мир обрёл резкость, цвета стали ярче, звуки чётче. Апрельское утро из серо-мокрого превратилось в свежее и звонкое.

Я буду заходить сюда каждое утро. Это решение не требовало обдумывания, но оно пришло само.

— Спасибо, Василиса, — я положил деньги на стойку.

— Заходите ещё! — она махнула рукой, и лицо расплылось в улыбке.

С этим ведром бодрости в руке я мог рвать Синдикаты голыми руками.

Колокольчик звякнул. Я вошёл в клинику, и первое, что увидел, это Ксюша за стойкой администратора. Она протирала стойку и при моём появлении подняла голову.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич.

— Доброе. Саня где? — спросил я.

— Ещё не пришёл. Позвонил, сказал, что будет через двадцать минут.

Я кивнул, прошёл к стойке и поставил стакан с кофе рядом с журналом. Ксюша покосилась на стакан, потом на меня.

— У нас всё готово? — уточнил я.

Ксюша выпрямилась. Поправила очки и посмотрела мне прямо в глаза.

— Всё готово, Михаил Алексеевич, — ответила она.

Я взял стакан и сделал глоток. Кофе уже чуть остыл, но оставался крепким и горячим.

Колокольчик над дверью дёрнулся не своим обычным мягким перезвоном, а коротко, как от пощёчины.

Дверь распахнулась.

На пороге, выставив перед собой папку, словно щит, стояла Антонина Викторовна Комарова. Серый казённый костюм, обтягивающий её грузную фигуру в местах, где он не должен был обтягивать, делал её похожей на чиновничий памятник, наспех сошедший с постамента. Подбородок задран. Очки сидят низко — она смотрит поверх. Под мышкой папка, в руке планшет.