— Я здесь, — прошептала она зверю.

— Саня, помоги. Его нужно на стол, в хирургию.

Мы вдвоём, Саня с одного бока, я с другого, подхватили эту огромную тушу. Было очень тяжело, мы едва протащили его.

Баргест даже не дёрнулся. Его сознание уплывало, а мышцы обмякли. Ксюша шла рядом, не отрывая ладоней от его головы, и от этого мы продвигались боком, неуклюже, задевая дверные косяки.

Опустили его на стол. Хирургическая лампа ударила белым светом в зелёное свечение, и по стенам побежали жуткие тени.

Загривок. Третья пластина. То самое микро-отверстие, просверленное фрезой вчера. Я нащупал его пальцем, оно было три миллиметра, края гладкие, ровные. Канал под ним пульсировал зеленоватым отсветом.

Я поднёс шприц. Игла идеально вошла в отверстие, миллиметр в миллиметр. Нажал на поршень. Бурая жидкость пошла внутрь.

Баргеста выгнуло. Всё тело, от носа до хвоста, разом выгнулось дугой, как будто через зверя пропустили электрический разряд. Костяные пластины встали дыбом, и на мгновение стационар залило ярким, режущим глаза зелёным светом.

Свет мгновенно, резко вспыхнул и погас. Зелень ушла из-под пластин, из-под кожи и из глаз зверя. Стационар вернулся в нормальный жёлтый полумрак дежурной лампы.

Баргест с хрипом выдохнул. Из пасти вырвалось облако едкого зеленоватого пара, это был отработанный стимулятор, выжженный антидотом из каналов. Пар расползся по хирургии, поднимаясь к вытяжке, и запах ударил в ноздри такой, что у меня заслезились глаза. Вентиляция явно не справлялась.

— Форточку! — рявкнул я.

Саня метнулся к окну, распахнул створку и согнулся пополам, кашляя и отплёвываясь. В хирургию хлынул воздух и начал вытеснять ядовитый пар.

Браслет. Навёл.

[Ядро: Уровень 5 → стабилизируется]

[Энергия: 3 → 4 (медленное восстановление)]

[Состояние: Интоксикация купирована. Каналы: воспаление, обширное, нелетальное.]

Пульс выровнялся. Дыхание замедлилось до нормального ритма. Пластины опали и легли ровно. Баргест обмяк на столе, повернул голову набок и глубоко, протяжно вздохнул.

Через эмпатию пришло тихое, измученное:

«Не горит… Не горит больше… Спать…»

— Спи, — прошептал я. — Всё. Худшее позади.

Баргест закрыл глаза и уснул. Нормальным, ровным сном.

Ксюша убрала руки с его головы и тихо осела на пол рядом со столом. Пальцы у неё дрожали. Лицо мокрое, бледное, с красными пятнами на щеках. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и прижалась лбом к коленям.

Я достал из шкафчика чистую пробирку. Подошёл к баргесту, нашёл отверстие в пластине, оттуда сочилась густая зеленоватая слизь, остатки стимулятора, вытесненные антидотом. Собрал слизь пипеткой. Перелил в пробирку. Закупорил пробкой.

Вещественное доказательство. Химический состав «Зелёного дракона», введённого зверю до поступления в мою клинику. С такой пробиркой можно идти в полицию или суд.

Убрал пробирку в карман халата.

Мы сидели на полу в хирургии. Баргест ровно дышал на столе. За окном стояла глухая питерская ночь, с редкими огнями фонарей.

Саня сидел справа от меня, уронив голову на руки. Ксюша слева, уткнувшись лбом в колени. Тишина.

Я крутил пробирку в пальцах. Зеленоватая слизь тускло мерцала.

Пока руки работали с антидотом, пока мозг считал дозировки и контролировал пульс. Пазл сложился по кусочку.

— Золотарёву нужен был не мёртвый зверь, — сказал я в тишину.

Саня поднял голову. Ксюша повернулась.

— Ему нужен был я, — добавил я. — Схема простая. — Я видел такие десятки раз. В прошлой… в других клиниках. Золотарёв гоняет своих бойцов на подпольных аренах. Накачивает дешёвым стимулятором, потому что элитный допинг стоит в десять раз дороже, а Золотарёв считает каждый рубль. Бойцы дохнут. Один за другим: отравление Ядра, распад каналов, остановка сердца. И ему нужен врач, который будет вытаскивать их с того света после каждого боя.

Я повертел пробирку.

— Но легальные фамтехи Синдиката за такое не берутся, — добавил я. — Они боятся потерять лицензию, репутацию и свободу. «Зелёный дракон» запрещён, и врач, лечащий последствия его применения, автоматически становится соучастником. Никто не хочет марать руки. А Золотарёву нужен кто-то молодой, нищий, гениальный и уже по уши в долгах и нарушениях. Кто-то, кого можно взять за горло.

— Ты, — сказал Саня.

— Я, — подтвердил я. — Идеальный кандидат. Частник без покровителя, живущий от зарплаты до зарплаты. Уже нарушал закон: лечил без Фам-лицензии, подделал документы, укрывал нелегальных зверей. Золотарёв знает об этом, потому что Комарова ему докладывает. Осталось только надеть поводок.

Тишина.

— Экстрактор, — прошептала Ксюша, глаза у неё расширились. — Инспектор подкинул его, чтобы…

— Чтобы ускорить, — кивнул я. — Зверь был болен, после операции у него совсем не было бы сил и вместо восстановления, он бы их еще больше терял. Если бы мы не нашли экстрактор, он тянул из баргеста энергию ночью, весь сегодняшний день и к вечеру ему бы ничего уже не помогло. А мы бы не факт, что заметили его плохое состояние, потому что зверь был накачан стимулятором. Он блокирует симптомы. Экстрактор добил уже бы его. Утром сегодня мы бы пришли и нашли труп. Но наши действия спасли его.

— А дальше? — Саня стиснул кулаки, и фингал под глазом налился тёмной краской.

— А дальше утром сюда заявляется Комарова. Никакой полиции, зачем им шум? Инспекторша просто фиксирует труп в моём стационаре и выкатывает акт о вопиющей халатности. Угроза отзыва лицензии, штраф в миллионы и уголовное дело. Клиника закрывается, я остаюсь на улице с долгами и статьёй.

Я замолчал.

— И тут появляется Золотарёв, — закончил я. — «Я всё улажу с надзором, пацан. Комарова уберёт акт, штраф исчезнет, дело закроют. Но теперь твой Пет-пункт, это моя личная теневая операционная. А ты моя собственность».

Тишина повисла над нами. Часы тикали. Баргест дышал. За окном ветер шевелил ветку дерева, и её тень качалась по потолку.

Ксюша сидела с приоткрытым ртом, и на лице у неё медленно проступало осознание.

Саня зло сжал кулаки. Костяшки побелели.

— Вот мрази, — процедил он сквозь зубы. — Зверя чуть не убили, клинику хотели отжать, тебя в рабство загнать… — он посмотрел на меня. — И что делать будем, Мих? Закрываемся и валим?

Я повернул голову.

Посмотрел на Саню и Ксюшу. На спящего баргеста. На дверь стационара, за которой спали звери, доверившие мне свои жизни.

Я видел, как корпорации ломали врачей. Видел, как лучшие хирурги эпохи подписывали кабальные контракты, потому что у них не оставалось выбора. Видел, как система перемалывала тех, кто пытался остаться честным.

И видел тех редких, упрямых идиотов, которые не ломались.

Я усмехнулся.

— Валить? — переспросил я. — Нет, Саня. Завтра утром придёт сюда Комарова, чтобы с триумфом найти труп и накинуть на меня поводок.

Я встал. Отряхнул колени. Убрал пробирку в карман и застегнул его.

— А мы подготовимся. Завтра, ребята, мы будем вершить возмездие, — закончил я.

Пальцы плохо слушались, ключ в замке провернулся со второй попытки. Ноги гудели, в голове стоял ватный туман, а глаза слипались. Часы на телефоне показывали без пятнадцати два ночи, и организм настоятельно требовал горизонтального положения, еды и восьми часов беспамятства.

Свет из кухни в прихожей. Тёплый прямоугольник на полу, и голоса: негромкий Кириллов басок и Олесин смех.

Оба дома. Впервые за три дня.

Я стянул кроссовки, повесил куртку и побрёл на свет. На пороге кухни остановился, привалившись плечом к косяку.

Кирилл сидел за столом, ковыряя вилкой картошку. Олеся стояла у плиты, помешивая мясо с луком на сковороде. Запах этого мяса ударил в обонятельные рецепторы с такой силой, что желудок скрутило мгновенно. Организм, не получивший за весь вечер ничего, кроме остывшего чая и адреналина, потребовал топлива немедленно.

— О, Миша! — Кирилл обернулся и расплылся в улыбке. — Ты живой! А мы тебя ждём. Садись, Лиса тут картошку нажарила с мясом, на армию хватит.