День разлетелся на куски, как всегда. Барон, «Диагност», три заказа подряд, обед на бегу. К вечеру я снова был за рулём – ночные смены приносили двойной тариф, а двойной тариф мне сейчас был нужен больше, чем сон. Легальный поток из «Диагноста» и таксовки я старался не смешивать с рублями, которые по капле буду собирать с крипты.

В ноль сорок семь пришёл заказ, от которого я на мгновение замер над экраном.

«Ресторан „Ферма“, улица Тульская 1, подача к главному входу».

Я принял заказ и покатил в сторону Тульской.

У главного входа «Фермы» на тротуаре стояли двое.

Крупный мужчина, с лысеющей макушкой, которую он пытался замаскировать коротким зачёсом назад. Лет пятьдесят пять, плюс‑минус. Кашемировое пальто на нём сидело хорошо, явно не из гипермаркета. На запястье блеснули дорогие часы. Женщина рядом – чуть ниже его, красивая и элегантная, в меховой накидке светлого оттенка. Волосы убраны в низкий пучок, ей было, наверное, около пятидесяти.

Мужчина открыл ей заднюю дверь, она села, поправила полу накидки. Он обошёл машину и устроился рядом.

– Добрый вечер, – произнёс я, поправляя зеркало. – Домой?

– Да, Лесная, двенадцать, – ответил мужчина, слегка подвыпившим голосом.

Я тронулся с места. И в ту же секунду интерфейс развернулся в салоне двумя разными картинами.

Вокруг мужчины было плотное оранжевое марево. Самодовольство. Сытость. «Ужин прошёл на уровне», «коньяк был тот самый». У него в ауре переливался тот янтарный оттенок, который бывает у человека, только что подтвердившего свой статус перед собой, официантом, перед этим вечером. Всё стало на свои места. Мир в порядке.

А вокруг женщины было другое.

На первый взгляд я почти не увидел её свечения – настолько оно было тихим. Обычно эмоции пассажиров всегда бросались мне в глаза. Но здесь интерфейс почти не реагировал, и я уже было решил, что она просто уставший человек, которому хочется домой. А потом я присмотрелся.

Под тонким серым покрывалом был тот самый «пудровый фасад», привычка держать лицо, – проступал голубой свет. Не лазурный, не жизнерадостный. Приглушённо‑синий с серым отливом. Такого цвета бывают вечерние сумерки в ноябре, когда снег ещё не выпал, а осень уже кончилась. Это не была острая боль. Это была хроническая тоска, с которой люди живут годами и перестают её замечать, как перестают замечать шум холодильника на кухне.

Скрытая тоска. Такая, что даже интерфейсу приходится постараться, чтобы её разглядеть.

Мужчина достал телефон из внутреннего кармана пальто.

– Але, Виталь, – заговорил он громко, даже не подумав понизить голос. – Ну что, я же говорил? Подпишут. Куда они денутся… Да, рыба сегодня – огонь, я тебе говорю. Ты в следующий раз приезжай, я тебя свожу. Там такой коньяк, я тебе скажу… Да‑да, «Луи Тринадцатый», он самый…

Он хохотнул, потом ещё раз, продолжая говорить про какую‑то сделку, про то, как он «прижал Пашкину», про офшорную схему, которую кто‑то ему «принёс на блюдечке».

Женщина смотрела в окно.

Я поглядывал на неё в зеркало заднего вида короткими и осторожными взглядами. Она не поворачивала головы к мужу, не реагировала на его смех, не подключалась к разговору даже мимически. Просто смотрела в тёмное окно, на пролетающие фонари, а её пальцы перебирали кожаный ремешок сумочки.

Я знал этот жест. Его делают люди, которые давно перестали ждать, что их заметят, но не нашли в себе сил перестать быть рядом.

Мужчина наконец закончил разговор, сунул телефон обратно в карман пальто и с удовлетворённым вздохом откинулся на подголовник. Секунд пять он молчал, а потом повернулся к жене:

– Наташ, хороший же был вечер, а? Рыба огонь, правда же?

– Да, Лёш. Вкусно, – ответила она.

Три слова. Без интонации и поворота головы.

Интерфейс моргнул у меня перед глазами, как сработавшая вспышка. На языке проступил короткий металлический привкус – маркер диссонанса. Картинка не совпадала с фоном. «Вкусно» звучало как «не помню, что ела».

Лёша, видимо, привык к такой краткости. Он одобрительно хмыкнул, вытащил снова телефон и, ткнув в экран, погрузился в ленту новостей. Его лицо расслабилось в ту самую маску бытовой сытости, которую я тысячу раз видел у пассажиров.

А Наташа сидела.

Я ехал по ночному проспекту, держа ровно шестьдесят, и думал о супругах которые разделённы стеной.

Он был сыт и доволен. Она же была была пусть и рядом с ним, но совсем одинока.

Я не собирался вмешиваться с разбегу. За последние месяцы я научился одной вещи: люди открываются, когда сам момент этого требует. Я просто ехал и ждал сигнала.

И он пришёл.

Наташа вздохнула. Тихо и глубоко. Так вздыхают только когда душат внутри слёзы, которых у человека осталось меньше, чем он хотел бы.

Я повернул руль, выруливая на улицу Ленина, и сказал негромко, как бы в пустоту, глядя на дорогу:

– Хороший ресторан «Ферма». Я туда как‑то пару вёз. Лет по пятьдесят пять. Отмечали тридцатилетие свадьбы.

Лёша оторвался от телефона. Я видел в зеркале, как его взгляд скользнул ко мне с ленивым интересом сытого человека.

– Всю дорогу они со мной разговаривали, – продолжил я ровно. – Я спросил женщину – ну, любопытно же, когда люди столько вместе, – какой самый лучший подарок муж ей сделал за эти тридцать лет. И знаете, что она ответила?

Лёша хмыкнул:

– Ну, бриллианты небось или тачка какая‑нибудь. У моего знакомого жена на пятнадцатилетие «Кайен» получила.

– Не угадали, – я чуть сбавил скорость перед светофором. – Она сказала – лучший подарок был пару лет назад. В обычный вторник. Муж пришёл с работы, сел напротив и спросил: «Как ты?». И выслушал. Целый час без телефона в руках. Без «угу» и «интересно». Просто сидел и слушал.

Я замолчал, будто сосредоточился на дороге, краем зрения замечая, что в салоне что‑то изменилось.

Оранжевая скорлупа вокруг Лёши дрогнула. Это было похоже на то, как на поверхность воды падает камень – сначала рябь маленькая, у эпицентра, потом круги расходятся всё шире. Самодовольство не разбилось, нет. Но оно треснуло. Он моргнул – медленно, как человек, который проснулся не там, где засыпал.

А Наташа… Она впервые за всю поездку отвернулась от окна и повернула голову, посмотрев на меня через зеркало заднего вида. В её глазах вспыхнуло что‑то короткое и резкое. Болезненная надежда. Та самая, на которой люди обжигаются чаще всего, но до последнего продолжают надеяться.

Я не стал встречаться с ней взглядом. Просто смотрел на дорогу и ехал дальше.

Лёша кашлянул. В салоне повисла тишина.

Пять секунд. Десять.

Он убрал телефон во внутренний карман пальто. И это маленькое движение – я отсек его интерфейсом мгновенно – стоило ему внутренне больше, чем подпись под сегодняшним контрактом. Он только что впервые за вечер сделал жест в сторону своей жены.

Он повернулся к ней.

– Наташ, – голос у него стал другим. – Наташ… а ты как?

Она посмотрела на него.

Я видел в зеркале, как у неё дрогнула нижняя губа, она тут же прикусила её, восстанавливая контроль. Привычка за долгие годы брака.

– Я скучаю, Лёш, – сказала она тихо. – По тебе.

– Я… я же… – он замялся, и в ауре его что‑то рухнуло окончательно. Оранжевая скорлупа разлетелась на куски. – Наташ, я же вот он. Рядом.

– Ты рядом, – согласилась она. И чуть помолчала, подбирая слова, словно шла по тонкому льду. – Только тебя нет. Давно. А я скучаю по тебе, который был до всего этого. Который мне «Три товарища» читал на кухне, когда мы снимали однушку. Помнишь?

Ремарк. Чёрт возьми.

У меня что‑то дёрнулось внутри – не от интерфейса, а от собственной памяти. Того самого ноябрьского перелёта Москва‑Мале, где я читал Ремарка в бизнес‑классе и пытался обсудить книгу с Марго. Она же хлопала ресницами и говорила «мм, интересно». А эта женщина – вот эта, в меховой накидке, с ремешком в пальцах – много лет назад сидела с мужем на кухне съёмной однушки, и он ей читал вслух.