— Не клеймлю.

— Вы все же дослушайте, меня не прерывая на каждом слове. Я же читать умею, и что бы в сочинении своем написали, понять в состоянии. А вы там довольно подробно расписали, как вычислить того промышленника или помещика, который — и тут я ваши же слова из брошюрки цитирую — в свою личную пользу просто грабит тех, кто на предприятиях его работает. И дополнительно показали, что грабит он при этом и всю Державу… с чем я в большинстве случаев соглашусь. Но тем самым вы сотворили себе изрядно очень сильных врагов — а так как руководство России считает, что от ваших действий, кои вы упорно называть работой не желаете, Державе доставляется огромная польза, то уже я вынужден особо вашей безопасностью озаботиться. И сие проделать, мне кажется, и не особо трудно — но чтобы все же безопасность вам полностью обеспечить, МВД будет просто вынуждено вашу свободу в чем-то ограничить… и вашу, и супруги вашей — и об этом я как раз вас предупредить и хотел. А еще… я ведь действительно уже не молод, и, думаю, уже осенью в отставку с посты нынешнего выйду, а с новым руководством МВД…

— А кого вы видите своим заместителем? Дурака вы точно на посту министра увидеть не желаете, а с умным человеком я, надеюсь, общий язык всегда найду.

— Министром-то предполагается вашего давнего знакомого поставить: господин Щербатов Николай Борисович с вами знакомство свел когда вы стали мужиков их Полтавской губернии в киргизские степи вывозить и тогда еще вас характеризовал как человека исключительно толкового. Но если пост министра он принять и согласился, то уж членом триумвирата стать не пожелал. И именно он, глядя на созданные вами — именно вами — охранные отряды и народную милицию в новых городах и колхозах предложил в триумвират на мое место как раз вас включить в качестве руководителя всей государственной безопасности. И лично я с его предложением полностью согласен, да и господин Рузский не возражает. А вот Борис Владимирович, глядя на то, сколь ловко вы в Персии с британцами разобраться помогли, будет от такого назначения и вовсе счастлив. Вы же не станете отрицать, что безопасность любого государства обеспечивается в том числе и хорошими связями с сопредельными державами?

— Борис Владимирович и сам такие отношения с сопредельными державами выстраивать мастер, причем со всеми — а я разве что с несколькими, да и то почти случайно, общие интересы изыскал и на них отношения и выстроил. Причем отношения в основном торговые, что тоже, конечно, важно, но на одной торговле полного сотрудничества не выстроить. Вдобавок если я не продолжу с ними так же тесно общаться, то и с этими тремя… а в планах еще лишь одна сопредельная страна у меня числится, так что возможно с четырьмя мои отношения заметно ухудшатся. И ладно бы мои личные, а вот отношения их уже с Россией… А посему я уж лучше останусь на том месте, которое нынче занимаю: добровольного советника и друга господина Розанова и здесь свои, как вы заметили, для державы полезные дела и продолжу.

— Ну что же, резоны я ваши выслушал и вижу их… основательными. А насчет вашей безопасности…

— Я понял, и сам нужные меры приму. А раз уж мы встретись, хочу вопрос задать, скажем, из любознательности: как там господин Торнтон поживает? Ведь если вы выйдете в отставку…

— Плохо он поживает, здоровье его и вовсе неважное. Из-за того он уже и собственность всю свою на племянников переписал, а сам он, боюсь, нынешнюю зиму и вовсе не переживет. А поскольку я-то уже о господине Томилине особо позаботиться не смогу, то вас попрошу… если мне память не изменяет, господин Томилин тоже на службе России за границей… думаю, на корейских заводах, но вы уж сами решите где, много лет провел и с нашей жизнью тут ему освоиться буден-т все же трудновато. Так что рассчитываю на ваше в том ему всяческое содействие.

— Уж в этом можете не сомневаться. А Андрея Первозванного, который ему присвоен за… постройку электростанции в Корее самой большой…

— Орден сей ему Владимир Николаевич вручит сразу по его прибытии в столицу. За электростанцию, говорите?

— Ну да, по документам он всей стройкой и управлял.

— Вот сколько я вас знаю, всегда вы были настолько предусмотрительным… жаль, что вы от назначения в триумвират отказываетесь.

— Каждый должен делать лишь то, что делать умеет хорошо, а я всяко такой Державой, как Россия, управлять не способен.

— Наговариваете на себя.

— Нет. Нынешней Россией — точно не способен: вы же сами знаете, что из всех средств управления я только к принуждению склонен, если меня люди понять не желают. Но я пока постараюсь людей обучить побольше — и вот когда в стране у нас людей, понимающих, что они делают и зачем, станет хотя бы половина, то тогда, допускаю, я ими хоть как-то управлять и смогу. То есть они сами управятся, но если им я смогу объяснить, в каком месте они могут ошибки допустить и их от таковых предохранить…

— Александр Алексеевич, я знаю, что вы любого к чему угодно уговорить способны. Но меня-то уговаривать всяко поздно. Так что спасибо за то, что согласились навестить старика… и — успеха вам в ваших начинаниях. А если вам и позже моя помощь потребуется, то обращайтесь без стеснения…

Домой Саша вернулся в мыслях о многих вещах и событиях — но почти все это было делом не самым срочным. Но одно он откладывать уже никак не мог — и первого сентября с женой пришел на открытие новой народной школе в Туле. Одной и четырехсот восьмидесяти «больших» школ, открывшихся в этот день в очень многих городах России…

Так как «народные школы» просто не вписывались в уже существующую систему образования, то удалось и программу обучения в них, и график обучения установить иной, нежели в «старых» школах и гимназиях. И в этих школах теперь учебный год начинался строго первого сентября, и учеба продолжалась строго до тридцать первого мая, а летом объявлялись «большие» каникулы. Обоснование такого графика получилось у Саши «совершенно железным»: летом дети помогают родителям в поле и на огороде — так пусть помогают, от учебы не отлынивая. Еще каникулы (правда, только недельные) устраивались осенью и весной, а зимой («Рождественские») на две недели. А так как подразумевалось, что таких «народных» школ в стране будет подавляющее большинство, то первое сентября было объявлено особым школьным праздником под названием «День знаний».

Но главным отличием этих школ от ранее существующих стало то, что в них обучение детей начиналось с возраста в семь лет и для поступления в школу уже не требовалось где-то еще хотя бы грамоте научиться. И обучение стало уже обязательным — то есть предполагалось, что оно обязательным станет только через два года, так как пока не хватало ни учителей, ни самих школ. Однако народ в целом нововведение принял резко положительно, желающих записать детей в школы оказалось заметно больше, чем предполагалось даже по самым оптимистичным прогнозам — и график введения «обязательного четырехлетнего образования» пришлось корректировать на ходу. А то, что учителей просто физически не хватало — то и эту проблему удалось частично решить, правда, как картину охарактеризовал Саша в беседе с Зоей, решили ее «через задницу». Что, впрочем, вообще никого не удивило, в России очень многие проблемы подобным образом решались и все равно результаты чаще всего получались по крайней мере удовлетворительными.

А решение было на первый взгляд исключительно простым: в школах для первых четырех классов было введено обучение в две смены и уже нанятые на работу учителя в большинстве своем в обе смены детей и обучали. Понятно, что нагрузка на преподавателей получалась невероятно большой, но за это и зарплату платили «в двойном размере» — и подавляющее большинство учителей решили, что уж годик так поработать можно. Именно «годик» — педучилища, созданные во всех губернских и областных центрах и вообще во всех городах с населением свыше полусотни тысяч человек, вроде бы к следующему году могли подготовить почти что достаточное количество учителей для начальных школ. А еще ожидалось набрать дополнительное число учителей из выпускниц гимназий — и в этом уже почти ни у кого сомнений не оставалось: инженеры компании Андрея смогли не только разработать, но и начать производство изделия, которое должно было сделать работу учителя максимально привлекательной. То есть как раз первого сентября в провинциальном Ставрополе начался выпуск маленьких автомобильчиков с «доработанным двигателем от мототелеги». Моторчик теперь работал на «нормальном» бензине (то есть минимум на семьдесят шестом, но и на восемьдесят восьмом тоже прекрасно крутился), машинка могла разгоняться до скорости в районе шестидесяти километров в час (по ровной дороге, конечно), в ней было четыре места в закрытом кузове и небольшой багажник — то есть она было годной и для поездок по городу, и даже для длительных путешествий. Правда, пока их было обещано предоставлять только тем, у кого минимум два члена семьи работали в школе (обычно муж и жена, и таких «учительских» семей насчитывалось около трех тысяч) — но это было лишь началом, и ограничение обуславливалось лишь малостью производства: на заводе кузовной цех в сутки пока делал всего по паре десятков кузовов (деревянных, но не потому что «металла не хватало», а потому что рабочих, с металлом работать умеющих, было слишком мало). Однако кузов на машину ставился отдельно, а вот шасси завод к началу следующего года заводчане предполагали выпускать по паре сотен в сутки или даже больше — и для «покрытия спроса» еще несколько чисто «кузовных» заводов быстро строилось. А через год-полтора таких машин (с разными кузовами) намечалось выпускать уже больше сотни тысяч в год. И у Саши имелось подозрение, что инженеры-автомобилисты на одной такой машине не остановятся: Андрей ему сказал, что он приступает к строительству еще одного (и довольно большого) шинного завода — а пока в стране производство автомобилей ограничивалось именно объемами выпуска автошин.