Саша даже не пытался из России вывезти в Корею или Маньчжурию специалистов по электроэнергетике: Валерий Кимович хорошо знал, что даже в условиях революций и гражданской войны практически никто из серьезных специалистов из России не уехал, хотя предложений (и очень выгодных предложений) им поступало много. Но вот «пригласить на практику» молодых выпускников того же Энергетического института оказалось нетрудно — и теперь два десятка молодых русских инженеров как раз постройкой небольших ГЭС в Корее и занимались. Ведь это большую ГЭС спроектировать и построить очень непросто, а маленькую — тут и студент-старшекурсник может справиться. И парни справлялись, причем вот уже третий год справлялись — и как раз наступило время ввода сразу нескольких таких станций в строй. В частности, одна такая станция должна была весной вступить в строй, на реке Муханчхон, километрах в пятнадцати к северу от Сашиного поместья. Небольшая, мощность станции (на которой были поставлены два изготовленных в США генератора по двенадцать с половиной мегаватт) должна была обеспечивать энергией лишь быстро расширяющуюся верфь и пару ближайших городов (где тоже разные новенькие заводы и фабрики строились) — но пока что эта ГЭС становилась самой мощной в стране. И на посвященный пуску гидростанции праздник много кто приехал — и, в частности, Корею навести лично Роберт Торнтон. А раз уж «там все рядом было», заехал он и к Саше:

— Александр Алексеевич, я очень рад с вами тут встретиться, хоть снова с кем-то по-руксски могу спокойно поговорить. И меня там, в этой чертовой Австралии пока что спасает осознание того, что хоть дети мои останутся русскими людьми… вы же не откажетесь их взять в школу в этой вашей русской колонии в Корее?

— Безусловно не откажусь.

— А когда вы с Вячеславом Константиновичем встретитесь, все же передайте ему: пусть изыщет мне племянника какого, чтобы мистер Торнтон помер со спокойно совестью и дело ему передал. Я так по России соскучился!

— Тут я вас немного все же разочарую. Во первых, я не уверен, что смогу с господином фон Плеве встретиться вскорости, но дело даже не в этом. Я думаю, что вам точно стоит нынче в Австралии политикой заняться: вы — человек более чем обеспеченный, такому уже особых богатств дополнительных не надо, а вот славы и уважения народа очень хочется.

— Мне, откровенно говоря, никакой славы не хочется, я хочу домой вернуться…

— Хочется вам славы, очень хочется, вы просто пока об этом не догадываетесь. А чтобы вам побыстрее догадаться, я вам сейчас и расскажу, какую славу вы получить страстно желаете. Нам как раз обед неплохой сготовили, так что за едой мы об этом и поговорим, а уж что из нашего разговора выйдет… В любом случае вам орден Андрея Первозванного уже заготовлен, указ о вашем награждении, насколько я знаю, Вячеслав Константинович у императора успел подписать. Но, сдается мне, если мы о дальнейшей работе договоримся, вам сей орден побрякушкой забавной покажется. Вам что подать прикажете, свинину или говядину?

Юань Шикай стал командующим императорской армии потому, что он был очень хорошим военачальником. Именно военачальников, а не полководцем. Полководцем он был, конечно, тоже неплохим — однако военачальником он был лучшим в Китае. А лучший военачальник от просто хорошего полководца отличается тем, что не проигрывает ни одной битвы. Но не потому, что он и полководец лучший, а потому, что умеет прекрасно оценивать возможности своей армии и просто не вступает в битвы, которые почти наверняка проиграет. И вот в управлении китайской армией он преуспел, а армия — в большинстве своем — уважает военачальника, который не проигрывает битвы. Правда, после революции и свержения императора некоторые полководцы возомнили себя военачальниками…

Из таких Юань Шикай больше всего ненавидел трех генералов из рода Ма. Мало того, что они решили на себя примерить императорские одеяния, так еще все они были даже не ханьцами, а хуйцу. Причем эти генералы считали себя наследниками Тимуа и, по многим донесениям, хотели восстановить империю Тамерлана под своей властью (то есть завоевать все территории и покорить тамошние народы). Но командующий Юань считал, что относительно грамотным полководцем среди всех хуйцу, служивших в армии, можно считать лишь Ма Фусяна, который ему тоже не очень нравился, но который, по крайней мере, об императорских одеяниях не мечтал и приказы командующего исполнял. И быстро произвел, даже не обсуждая верность такого приказа, перевод своей армии из Маньчжурии в Нанкин, что заметно усилило войска самого Юань Шикая. А вывести армию из Маньчжурии он решил после долгого разговора с русским… нет, не посланником, он выступа лишь от своего имени — но сам Шикай посчитал, что этот русский мог бы стать очень полезным советником в его правительстве. Русских он, как и всех не ханьцев, тоже презирал, однако советы этого русского оказались более чем полезны: благодаря им Юань Шикаю удалось очень сильно укрепить уже свою власть и теперь его уже стали посещать мысли об объявлении себя императором. Просто потому, что серьезных противников на этом пути уже почти и не стало.

Те же хуйцу: как этот русский и предсказал, они в провинции Ганьсу принялись «воплощать свою мечту о воссоздании империи Тамерлана» — и прежде всего решили «вернуть себе Монголию». И не будь Шикай именно отличным военачальником, он бы решил, что проделать такое будет нетрудно: во всей Монголии и народу-то жило чуть больше трех с половиной миллионов человек, а у Ма Тинсяна и Ма Чжунъина только в армии насчитывалось почти триста тысяч солдат. Но эти генералы войну начали с захвата Хэчжоу, где их войска просто вырезали почти сорок тысяч человек (и половина из которых были, между прочим, ханьцами — ну, почти половина). А испуганные нашествием монголы позвали для своей защиты русских — и русская дивизия под командованием простого полковника Матиясевича армию этих болванов просто уничтожила. Полностью уничтожила: тех солдат, которые сдавались, русские просто передали местному населению, которое очень хорошо помнило, что эти солдаты творили с ними и их родней. К тому же монголы забрали себе и северную часть Ганьсу, объявив, что делают это «для защиты гражданского населения» — а возразить на это китайской армии стало просто нечем. Да и незачем: конечно, Тинсяну и Чжунъину из рода Ма просто отрубили головы (в полном соответствии с их верованиями, чтобы у них даже шансов когда-либо в рай попасть не осталось), но стало окончательно понятно, что монголы теперь под власть китайского правительства без большой войны уже не вернутся, а армия (да и страна вообще) была к войне абсолютно не готова.

А предвидя, что аналогичным образом (то есть обращением за помощью к русским) поступят и в Маньчжурии, и в Синьцзяне, президент Китайской республики и туда войска посылать не стал. Как русский и предупредил, битвы за их подчинение можно заранее считать проигранными до тех пор, пока своя промышленность не обеспечит тотального превосходства китайской армии, так что лучше было потратить средства на развитие этой промышленности. И на то, чтобы всех противников правительства просто уничтожить: страна должна для таких дел быть единой, сильной и богатой — а пока у правительства Китая не было даже денег, чтобы хоть немного помочь ханьцам, которых было намечено переселить в Синьцзянь и Маньчжурию. А вот когда некоторых генералов, все еще не понявших, кто в стране главный, удастся как минимум подчинить, средства уже появятся…

Маньчжурия была в некотором роде «удивительным местом»: на довольно большой территории (ну, на той части, которая от ранее нарисованных на карте границ осталась посте того, как все халха объединились в отдельной провинции и объявили свои земли независимой страной) проживало даже чуть меньше одного миллиона человек. И из всего местного населения собственно китайцев (то есть ханьцев) там насчитывалось заметно менее трехсот тысяч. Еще там жило около двухсот тысяч корейцев, а остальное население (в основном маньчжуры) после свержения императора маньчжурской династии себя уже китайцами считать перестали. То есть перестали так считать те, кто вообще что-то о произошедших политических пертурбациях что-то знал. Проще говоря, подавляющему большинству населения было вообще плевать на какие-то власти (ну, пока эти власти не приходили собирать налоги), а меньшинство было просто вырезано во время подавления восстания ихэтуаней, поэтому оно вообще во внимание не принималось.