— Нет! Я ей просто скажу, что это время ты назначил. Ты же меня не выдашь? Ладно, я побегу, а то Оля наверное, заждалась меня уже, опоздаю в обеду — ругаться будет. В воскресенье встретимся…

Двадцать третьего декабря были опубликованы два очень важных для страны закона, и первый гласил, что Россия с понедельника переходит на григорианский календарь и отныне в России календарь будет совпадать с европейским. В законе особо указывалось, что все христианские праздники исчисляться будут «по-старому», просто у них теперь даты новые будут указываться. И отдельным пунктом в законе устанавливался новый, отдельный от прочих стран праздник под названием «Старый Новый год» — и тут, конечно, сказалось влияние Александра Алексеевича Волкова, к мнению которого триумвират все же прислушивался.

Настолько прислушивался, что второй закон вообще был им почти полностью и написан — и по этому закону в России проводилась денежная реформа. Старые, царские деньги отменялись и вводились новые. Но «старые деньги» отменялись не сразу, они еще ровно год (точнее, до тридцать первого декабря тринадцатого года) принимались во все платежи, хотя и некоторыми ограничениями: за границей из просто меняли «во всех отделениях Бранденбургского коммерческого банка», причем обмен производился только на национальные валюты и по курсу на первое июня десятого года (то есть уже в три, а то и в пять раз дешевле нынешнего курса).

Впрочем, Владимир Николаевич, лично объяснявший двум другим участникам триумвирата суть закона, привел свои соратникам «неотразимый довод господина Волкова»: войну начали немцы, австрийцы и французы, так что они сами виноваты в том, что «русские деньги у них так обесценились» — хотя по факту обесценились именно марки, кроны и франки, но Россия за это платить была не обязана. А вот новые деньги — они выпускались «двух видов»: «внутренние», предназначающиеся для расчетов с населением (официально они именовались «казначейскими билетами», а в народе они тут же получи название «розановки», так как и по цвету, и по размеру, и даже по рисунку они почти не отличались от «расчетных чеков» компании), и «торговые», именуемые «казначейскими сертификатами» — и на них было даже написано, что они «обеспечиваются золотом и иными активами Российского казначейства». Вот только «население» эти деньги получить в руки возможности почти не имело, а одновременно введенная «государственная монополия внешней торговли» предусматривала, что в качестве платежей за русские товары принимается золото, иностранная валюта (не вся, а лишь «гарантированная золотом» по золотому курсу на дату платежа, причем и валюта определялась особым списком, выпускаемым казначейством ежемесячно) и, безусловно, русскими казначейскими сертификатами. И в этих же «сертификатах» проводились платежи между промышленными компаниями — но тут они выполнялись исключительно «в безналичной форме». Платежи эти производились через «уполномоченные банки», каковыми тут же стали все бывшие банки компании Андрея Розанова, где подобную форму взаиморасчетов Саша еще несколько лет назад ввел, так что строго формально закон никого не притеснил. Ну, разве что банки, которые «уполномоченными» стать не смогли…

Население поначалу встретило «новые деньги» с большой опаской — но так как в магазинах, которые тоже были возвращены компании Андрея, все товары стали продаваться за новые деньги «по ценам компании», то есть в основном на треть, а иногда и вдвое дешевле, чем за «старые», опасения людей довольно быстро рассеялись. Правда, вой со стороны тех, кто привык по заграницам мотаться и приобретать там всякие «предметы роскоши», поднялся буквально до небес, но в правительстве на этот вой вообще внимания не обращали. То есть кроме как в МВД не обращали — а ведомство Вячеслава Константиновича очень четко следило, чтобы кроме неприятных звуков этот вой никаких иных неприятностей России не доставлял. А чтобы те, кто в заграницы никогда и не ездил, неприятностей не доставляли, их — по мнению господина Волкова — прежде всего требовалось кормить досыта и обеспечивать всем, для жизни необходимым. И вот с последним стало гораздо проще: все заводы, производящие ТНП в Корее и Маньчжурии, теперь почти всю продукция как раз в Россию и отправляли (и эти две страны взамен получали продукцию уже промышленную), а насчет «досыта» Саша предпринял свои меры.

В частности, по его поручению заводы компании должны были до следующей посевной умудриться изготовить не менее семидесяти пяти тысяч тракторов (чтобы и вывезенное прошлой весной компенсировать, и обеспечить машинами новые, только еще создаваемые МТС), а заводы, которыми управлял уже Андрей, должно было быть произведено очень много удобрений. Главным образом азотных, еще более главным — мочевины, так как именно азотные удобрения давали максимальный прирост урожаев зерновых, а мочевину был делать проще, чем хотя бы селитру. Но и о прочих удобрениях Андрей не забывал, а Саша не забывал и об иных средствах «механизации сельского труда». Потому в Харькове и в Уральске уже в середине января заработали еще два завода, именно на такую механизацию и нацеленные: заводы начали выпускать уже ставшие популярными в деревнях и селах «мототелеги». Причем и телеги эти стали заметно более совершенными, чем «ранние модели»: моторы на них теперь ставились мощностью в пять (в Уральске) и в семь (в Харькове) лошадиных сил, ходовая часть была уже подрессоренной, телеги получили коробку переключения передач и имели две скорости вперед и одну заднюю, а грузоподъемность была увеличена до одной тонны. Ну и колеса с пневматическими шинами на них теперь ставились, благо резины в стране теперь производилось уже достаточно.

Но Сашу радовало больше всего то, что не только компания Андрея стала активно промышленность развивать. Известный русский банкир и промышленник Николай Второв, очень быстро сообразив, что в новых условиях его банки обречены, продал их «в казну», а на всю выручку от этой (не самой все же выгодной для него) сделки очень быстро выстроил завод во Владимире, где на базе как раз харьковского «мототележного» мотора начал выпускать небольшие трактора. Ведь все трактора, производимые компанией Андрея, прямиком с заводов отправлялись в принадлежащие компании же МТС — а в стране было немало крестьян, перейти в колхозы желания не имеющие. Или просто возможности такой не получившие: Саша-то все колхозы свои в России организовывал исключительно «на русских территориях», а вот в Средней Азии и на Кавказе их просто не было — а вот там желающие тракторами обзавестись все же водились, причем в достаточно большое количестве. Да и мелкие помещичьи хозяйства, которых в России насчитывалось несколько десятков тысяч, в подобной технике явно были заинтересованы. И не только мелкие: первые полсотни произведенных во Владимире тракторов купила известная сахарозаводчица Зинаида Юсупова. То есть она-то была известна не как сахарозаводчица, но трактора приобрела именно для своего поместья, где как раз сахарная свекла и выращивалась…

Впрочем, пока что большинство крупных помещиков вкладываться в развитие сельского хозяйства на принадлежащей им земле не спешило: госмонополия на экспорт зерна не позволяла им получать большие доходы в валюте, а внутренние цены на зерно стали быстро снижаться, так как уже колхозы составляли им серьезную конкуренцию. И некоторые даже начали землю потихоньку распродавать — а выкупала эти земли главным образом казна, имея в виду на них новые колхозы обустроить. Просто потому, что иных покупателей почти и не находилось: «рентабельность» занятия сельским хозяйством стремительно приближалась к нулю. ПО расчетам господина Коковцова в течение ближайших лет пяти она вообще станет отрицательной, то есть кроме убытков сельское хозяйство землевладельцу вообще ничего не даст — но такую «экономическую политику» он вел с полным осознанием того, что он делает. Правда, осознал он это вовсе не самостоятельно, ему Саша несколько месяцев объяснял, почему именно такой путь развития сельского хозяйства будет для страны максимально выгодным: