Они переглянулись.

— Сан… чего?

— Слухайте. Вы — мои помощники при тяжело раненых. Носилки носить, раны мыть, воду греть, бинты подавать. Поняли?

Кто-то хмыкнул, кто-то кивнул.

— Действуем так: увидели раненого — несёте ко мне. Если не дышит — переворачиваете, очищаете рот, зовёте меня. Ни шагу без меня, но бездельничать не смейте. Тут не шутки. Это война. И каждый из вас может спасти того, кто потом встанет за других.

Они молча выстроились. С этого дня у меня был отряд. Первый медицинский взвод, как я мысленно его назвал. Прислали ещё бинты, соль, немного чистой ткани и ящик с примитивными железными скальпелями. Я показал Трофиму, как ими работать. Марфа перебирала снадобья, мыла миски. Все знали: скоро будет горячо.

На рассвете пришли разведчики. Молча вошли в палатку воеводы, но я услышал — меня пригласили.

— Надо, чтоб ты знал, с чем дело имеем, — сказал Волконский.

На деревянной доске — карта. С грубыми линиями, метками углём. Разведчик показывал:

— Здесь, вон там — два аула. Они соединились. Пятьсот, может, шестьсот сабель. Кони быстрые. У некоторых — щиты, у некоторых — арбалеты. Броня лишь у знатных. Простые — в шкурах. Но быстры. Бьют — и уходят. Ночью не спят. Ходят парами. Были случаи, что из стога сена выходили.

— Нас? — спросил Волконский.

— Сто восемьдесят пять, если считать раненых. Триста с обозом, если стан встанет.

Я молча слушал. Сердце било тяжело. Эти числа — не абстракция. Это значит: кого-то не станет. И я буду выбирать, кого спасать первым.

— Значит так, — сказал воевода. — Пока враги не подошли — укрепляемся. Ставим вторую линию. Лекарь, твой шатёр рядом с командным. Если нас начнут косить — ты первый, кого прикрою. Потому что без тебя мы все в землю ляжем.

Я кивнул. Он сказал не для красоты. Я знал.

Вечером я сидел с Марфой у огня. Мы не говорили. Слышался только звон точильного круга, вояки чесали щиты, кто-то учил мальчишек натягивать тетиву.

— Снова буря, — сказала она тихо.

— Но теперь мы в центре. И нас видно.

И где-то в степи, под звёздным небом, уже двигалась тьма. Но мы ждали. И я был готов.

Они пришли до рассвета. Не было труб, не было гудков. Только свист. Долгий, тянущийся, как холод по спине. Потом глухой топот, будто земля зашевелилась. Ещё до рассвета дозорные заметили движение на востоке. Царская дружина поднялась без суеты — натягивали кольчуги молча, брали оружие, занимали позиции. Крик поднялся не от паники, а как сигнал: «НАСЕДАЮТ!»

Всё смешалось.

Сначала — стрелы. Тонкие, длинные, с костяными наконечниками. Шли враги волнами. Один юнец из моих помощников упал сразу, с воплем, схватившись за шею. Я кинулся к нему, но было поздно — кровь шла струёй, как из ведра.

Их было больше. Намного больше.

С востока — рой всадников, как тени. На шкурах, с луками, с саблями, орущих на языке, что я не понимал. Они атаковали на скаку, уходили, снова возвращались. Стража встретила их у валов, но вскоре бой переместился внутрь лагеря.

Дружинники уже стояли в полном вооружении, щиты блестели в предрассветном свете. Копья ломались, люди падали, по снегу текла кровь — густая, тёмная, горячая. Я уже не чувствовал ног. Раненых становилось всё больше. Один — с распоротым боком, другой — без кисти, третий — с куском дерева в груди. Санинструкторы работали как могли. Один тащил раненого, другой оборачивал лоскут на плече, третий просто держал голову парню, что стонал без слов.

Я оперировал на земле. Нож нагревал на углях, резал, зашивал бойцов. Пальцы скользили. Я думал, что готов — но к такому не готов никто. Один парень орал так, что голос хрипел, пока я вытаскивал у него обломок стрелы из груди. Другой только смотрел — молча, но слезы лились по щекам.

Слева вспыхнуло пламя — кто-то опрокинул бочку со смолой, и она загорелась от огненной стрелы, разнеслось пламя по снегу и соломе. Оно охватило шатёр. Марфа была у шатра, но её оттолкнул один из воинов. Я подбежал, увидел — жива, только копоть на лице. Обнял её на секунду и снова побежал.

Потом был удар. Острая боль в бедре. Что-то вошло и вышло. Я упал на колено. Рука тут же легла на рану. Тёплая кровь — много. Знал — шальная стрела. Рядом закричал мой подручный:

— ЛЕКАРЬ!

— Живой! — крикнул я.

Меня утащили в укрытие. Перевязал сам, дрожащими руками. Ткань намокала, но я прижимал её крепко. Работать не мог, но командовал: «Этому — повязку выше! Тому — лед на голову! Ты — кипяти!»

Мясо. Так это и было. Люди — как куклы, рвутся, падают. Земля — не земля, а каша из глины, снега и крови. Крики. Плач. Кто-то молится. Кто-то смеётся — от безумия. Один из моих вытащил троих, сам потом умер от крови, истёк.

К полудню стало тише. Враги отступили. Не победили, но и не проиграли. Они ушли, оставив нас в хаосе. Как будто хотели показать — мы ничто.

Я лежал, холодный, вспотевший. В шатре — мрак, запах палёного, пота, страха. Рядом Марфа держала меня за руку.

— Ты со мной, — сказала.

— Я с тобой, — ответил.

И за пределами шатра, за лоскутами ткани, лежала исковерканная земля. Но мы были живы.

Пока что.

Наутро тишина была мертвая. Не звенящая, не напряжённая, а именно — мертвая. Весенние клочки снега стали серыми. Кровь, копоть и дым впитались в землю. Пахло гарью, железом и ещё чем-то тяжелым, что не отпускает — запах смерти.

Я лежал, но долго не мог оставаться в таком положении. Поднялся, опираясь на палку. Бедро болело тупо, вязко, будто внутри кость стала свинцовой. Но я мог стоять — а значит, мог работать.

Марфа помогла выйти. Шатры были разорены, часть обгорела. Некоторые тела уже покрыты полотнами. Другие ещё стонали. Мои санинструкторы, кто остался, продолжали работать: таскали воду, обмывали мертвецов, укрывали живых.

Воевода Волконский стоял у карты, опёршись на топор.

— Потери? — спросил я.

Он посмотрел, медленно.

— У нас — тридцать два убитых. Около полусотни раненных. Девять — безвозвратно калеки.

— Противник?

— Судя по разведке, более сотни тел. Кто-то забрали с собой. Точно не знаем. Они отступили в степь. Но скоро вернутся. Это была разведка боем.

— Мясо… — прошептал я.

— Ага, — кивнул воевода. — Но и мы им зубы показали. Это хорошо. Ты много спас, фельдшер. Без тебя, может, и сотню бы не добрали.

Я не отвечал. Пошёл к раненым. Подмастерье из «санинструкторов» держал голову молодого дружинника, у которого рука висела на сухожилии.

— Сынок, ты как? — спросил я.

— Хочу жить, — прохрипел тот.

— Значит, будешь. Потеряешь руку — обретёшь мощь в ногах. Сам ходить сможешь. Жену найдёшь. Не вся сила в руках.

Он попытался улыбнуться.

Подошёл один из ополченцев, бывший пастух:

— Лекарь… вчера… я двоих вытащил. Они живы. А ещё был один… умер у меня на спине. Я не знал… что делать.

Я положил руку ему на плечо.

— Ты сделал всё, что мог. Тех, кого спас — они теперь живы благодаря тебе. А тот, кто умер… он ушёл не в одиночестве. Ты был с ним до конца. И это важно.

К полудню мы похоронили мёртвых. Без речей. Просто под холм. Кресты сколочены наспех, но ровно.

Перед закатом ко мне подошёл Трофим. Он был весь в копоти, с порванным рукавом, но без ран.

— Лекарь… Я думал, что не выживем. А ты стоял. Даже с кровью на ноге, ты стоял.

— Потому что знал: ты и остальные — держитесь.

— Скажу как есть. Не словом — делом. Я теперь всегда рядом. Даже если снова пойдём в степь.

Я сжал ему руку. Просто. Без слов. Он понял.

Вечером Волконский подошёл ко мне у костра.

— Князь узнает. Я доложу. Ты не просто лекарь. Ты — сила. Жаль, таких мало.

— А вы, воевода?

— Я — топор. Ты — сшиваешь, я — ломаю. Но пока мы рядом — стоим крепко. И каждый делает своё.

Марфа сидела рядом, тише всех. Смотрела на небо. Я знал: она всё видела. Каждого.