Он покачал головой. — Нету. Только пугали, что если кто ранен — живым не оставят. Мол, чтобы не отступали. Но чтобы лечили — не видел ни разу.. Привязывают раненых к столам. Я видел, как один... — он замолчал, опустив голову.

— Хватит, — сказал Микулин. — Остальное позже.

Мы переглянулись с Тимуром. Нам нужно было готовиться к настоящему аду.

Я сжал кулаки.

— Нам нужно готовиться к следующей волне, — сказал я. — Серьёзнее.

Я потребовал начать сортировку запасов. Занялся подготовкой новых носилок, антисептиков, отваров. Пересмотрел план палаток. Тимур вызвался отобрать пятерых из ополченцев — тех, у кого крепкие руки и крепкая психика. Мы начали учить с утра до ночи.

Среди учеников выделился один — по имени Ярополк. Лицо испещрено шрамами, но руки аккуратные, голос спокойный. Он быстро схватывал. Я доверил ему уход за тяжёло ранеными.

Ближе к вечеру в лагерь прибыли трое новых: один с проломленным носом, другой с ожогом половины тела, третий — в горячке. Мы спасли только двоих. Третий умер у меня на руках.

Я вышел, умылся из ведра и долго смотрел в закат. Казалось, весь мир дрожал от усталости. Но мы знали — это ещё не конец. Это только начало.

Мои люди стояли плечом к плечу. Они знали, что делают. Мы были не просто лечащими. Мы были силой, способной спасти армию. Спасти страну.

Утро принесло с собой резкий ветер с юга и запылённое небо, будто сама земля чувствовала приближение чего-то страшного. Ветер поднимал песок с дороги, хлопал полотнищами шатров, гонял гарь и запахи крови, въевшиеся в тряпки.

Командир дружины Микулин с рассвета расставлял посты. Я наблюдал за лагерем со стороны — он жил, как единый организм. Бегали вестовые, строились ряды, затачивались копья. Над кострами сушились повязки, кипела вода, кипел труд.

К полудню прибыл гонец. Измождённый, в рваном кафтане, голос сиплый:

— Хан Ахмат близко. Два дня ходу, не больше. С ним тысяча всадников на подходе. Основной стан ещё дальше, но идёт быстро. Говорят, наши разведчики уже сталкивались с татарами — те держались организованно, с железной дисциплиной.

— Сколько всего? — спросил Микулин.

— Пять тысяч, может, шесть. Впереди разведка, за ней тяжёлая конница. Они знают, что мы тут.

В лагере начали спешно перетасовывать ряды. Мы с Тимуром пересмотрели схему палаток, перенесли часть из них ближе к защитной линии — теперь у нас была линия эвакуации. Приготовили антисептики, бинты, подогнали носилки.

Я отправил Ярополка обучать новых. Каждый день он всё лучше проявлял себя. Уверенные руки, точные движения, сдержанность. Он почти не говорил, но за ним тянулись другие.

Вечером, когда солнце уже клонилось к западу, ко мне пришёл Тимур. Лицо его было напряжено.

— Дмитрий… один из наших — Алексей, ученик — ходит по шатрам и говорит, будто ты колдуешь. Мол, травы у тебя нечистые, что людей ты оживляешь не молитвой, а дьявольской силой.

— Откуда это? — я замер.

— Не знаю. Он шепчет. Бабы уже переглядываются. Ярополк с кулаками к нему хотел пойти, я его сдержал.

Я вышел в темноту. Под ногами хрустела пыль. Я не искал Алексея. Я просто сел у костра. Вспоминал лицо каждого, кого вытаскивал. Каждого, кого не смог спасти.

— Если боятся — значит, не поняли, — прошептал я. — Значит, ещё не время для одобрения. А для дела — самое то.

К ночи ветер усилился. Ветер гнал бурю. И мы чувствовали: следующая ночь может быть последней перед настоящим адом. Перед войной, что решит многое.

После кровавой схватки и спасения тяжелораненого бойца с проломленным черепом наступило неожиданное затишье. Утро выдалось сырым: туман плотно лежал на траве, капли висели на ветках, в воздухе ощущался запах дыма и мокрой земли. Воины шагали медленно, почти беззвучно, будто каждый думал о том, что пережил, и что ещё может ждать.

Я с рассветом обошёл палатки. Некоторые из раненых умерли ночью. Несколько — напротив — проявили чудеса живучести. Ярополк дремал у входа в палатку, в которой лежал тот самый боец с трепанацией. Рана не гноилась — это было добрым знаком.

Тимур подошёл, протянул чашку отвара и коротко кивнул:

— Лагерь оживает.

— А враг? — спросил я.

— Тихо. Словно ждут. Или выжидают. Наши дозоры пока ничего не видят.

Лагерь начинал жить своей будничной жизнью. Где-то слышались удары топоров — плотники укрепляли шатры, чинили повозки. У костров кипела похлёбка, от которой тянуло чесноком и сушёными кореньями. Несколько раненых сидели на бревне, вытянув ноги, смеялись чему-то простому. Один играл на дудочке — негромко, но чисто. Даже смех вернулся в лагерь — не шумный, но искренний. Кто-то латал одежду, кто-то точил ножи. Тимур с двумя помощниками сортировал травы и готовил новые настои. Я отметил, как ловко они распознают сушёную ромашку, череду, подорожник.

После обеда провели построение. Командиры отчитывались, кого можно вернуть в строй. Благодаря нашей помощи и постоянному уходу, десятки бойцов с лёгкими ранениями выздоравливали гораздо быстрее, чем это было раньше. Если прежде на заживление раны уходили недели, теперь уже через пять-шесть дней воины будут вставать на ноги. Это вселяло уверенность.

— Лекарь, — сказал один из старших дружинников, — твои люди — чудо. У меня племяш, в бою порез груди получил, а сейчас вон — уже ходит, копьем крутит.

— Не чудо, — ответил я. — Работа. И старание.

В тот момент я понял, что то, что мы делаем, — меняет армию. Мы не только спасаем жизни — мы возвращаем силу.

— Дмитрий, — окликнул меня голос. — Княжеский гонец пришёл.

Я поднялся. У палатки стоял юноша, усталый, но держащийся с достоинством. Протянул свиток.

— Приказ великого князя. Подтверждено: вы продолжаете исполнять обязанности старшего лекаря военного стана. Велено усилить подготовку медицинских помощников при каждой сотне, а также закрепить и передать навыки эвакуации раненых новым ученикам, опираясь на опыт, уже показавший свою эффективность в реальных сражениях. Также выделены дополнительные средства и снабжение на пополнение антисептиков, перевязочных средств и транспорта.

Я вчитался в строки и тяжело вздохнул. Ответственность снова возросла.

— Передай: приказ принят.

Юноша поклонился и исчез за рядами шатров.

Я вернулся к костру. Тимур смотрел на меня вопросительно. Я коротко кивнул:

— Теперь всё серьёзно. Нас ждут перемены.

С того момента начались шаги к дальнейшему укреплению военной медицинской службы. Я выделил отдельную зону под лагерь, где можно было развернуть мобильный госпиталь. Начали прибывать повозки, вьючные лошади, шатры из резервов.

Мы принимали новых учеников — тех, кто имел боевой опыт и крепкий характер. За день обучили троих. К ночи они уже умели остановить кровотечение, правильно накладывать повязку и переносить раненых.

Ночью я провёл дополнительное собрание для всех санинструкторов. Мы отрабатывали схему сортировки раненых, порядок транспортировки, сигналы тревоги и экстренной эвакуации. Вспоминали недавний бой — ошибки и удачные решения. Мои помощники стали увереннее. Многие уже воспринимали это не как труд, а как призвание.

Но было и тревожное. Тимур сообщил, что двое воинов пропали. Следы обрывались у оврага. Один из найденных сапогов был надрезан. Мы с воеводой переглянулись. Шпионы? Предательство?

— Выследим, — коротко бросил Микулин. — Только сначала дай мне живых сохранить.

На рассвете следующего дня мы обнаружили возле лагеря разбитый костёр. Кто-то следил. Были найдены следы ног, оставленные нарочно — как будто предупреждение.

Я понимал: опасность теперь не только спереди, но и в тылу.

В ту ночь я снова долго не мог уснуть. Всё чаще в голове мелькала мысль — не только раны нужно лечить. Порой — и саму армию. От страха, от предательства, от растущей тьмы внутри.

Мы шли по краю. И я знал — скоро сорвётся буря, и придётся стоять насмерть.