Тимур пришёл ко мне вечером. До этого он весь день хмурился, словно чуйка не давала покоя. Он сел у очага, молчал, потом сказал:

— Те двое, что следили… я их приметил. Они снова были у лавки, но не просто смотрели. Один держал под полой нож, я точно видел.

Я насторожился.

— Что было дальше?

— Я подошёл. Глянул в упор. Один сразу скрылся, а второго я прижал. Сказал, что ещё раз увижу рядом — отдам княжьим. Тот весь побледнел, как мёртвый. Ушли.

— Кто они?

— Думаю, засланные. Не просто глазеть. Что-то замышляли. Но теперь вряд ли сунутся.

Я молча кивнул. Тимур знал, что делал. Его спокойствие — моя защита.

— Страшно?

Я кивнул.

— Но делать будем, что умеем.

Он больше ничего не сказал, но встал и пошёл проверять ночное дежурство. Как всегда — в тени, но рядом.

Марфа была спокойна. Мы с ней сели за стол, вдвоём. Я смотрел в её глаза и знал: она всё понимает. Не хуже меня.

— Поедешь? — спросила она.

— Придётся.

— Тогда я соберу тебе для этого чистую одежду и подорожник. А ещё… травы, что успели высушить. И береги тех, кого сможешь. И себя тоже.

Я лишь сжал её руку.

— Вернусь, — сказал я.

— Вернись целым, — тихо ответила она.

— Не обещаю, но постараюсь.

Она не плакала. Лишь поправила мою рубаху.

Больше не было нужды в словах.

Поздно вечером мы легли спать. Я обнял Марфу, прижал к себе, поцеловал в висок. Она тихо вздохнула и прижалась крепче. Мы молчали, но в этой тишине было больше смысла, чем в сотне слов.

Наступила ночь. Ученики ещё носили мешки с травами, проверяя сушёные заготовки. Тимур тоже не ложился, пока не убедился, что всё закрыто и охрана знает, кого впускать.

Надвигалось что-то опасное и великое.

Утро было серым. Небо стягивалось низкими облаками, и от этого в груди было чуть теснее, чем обычно. Мы выехали из Москвы на четвёртый день после приказа. Впереди — сухой путь по военным маршрутам, через припечённые солнцем поля, глухие рощи и запылённые селения. За спиной — столица, которая казалась теперь не громоздким городом, а оберегом, оставленным на время.

Со мной шёл мой медицинский отряд: Тимур, Артемий, несколько опытных учеников и около ста пятидесяти санинструкторов, распределённых по сотням дружины. Все знали, зачем идут. Каждый понимал: дорога будет опасной, и не всем суждено вернуться.

— Не бойся, — сказал Тимур, когда мы пересекали первый брод. — Даже если сгинем, то не зря.

— Мы не сгинем, — ответил я. — Мы ещё многим понадобимся.

Колонна растянулась. Воины шли отдельно, мы — чуть в стороне, чтобы не мешать, но и не отставать. Каждые два часа — остановка. Проверяли повозки, запасы, раны от ремней, уставшие ноги. Травы и мази использовали уже в пути. Один из новобранцев натёр ногу до волдыря, пришлось вскрыть и перевязать.

На третий день пути мы достигли брошенного монастыря. Его определили под временный привал. Стены хоть и обветшали, но крыша держалась. Мы расположились во внутреннем дворе, поставили казан, развернули носилки, начали готовить настои.

Под вечер привели первого раненого. Не с поля боя — с дороги. Упал с телеги, сломал ключицу. Я осмотрел, вправил, закрепил. Больной терпел, зубами грыз пояс, но не закричал.

— Держись, — сказал я. — Кости заживут, а память о твоей стойкости останется.

После ужина ко мне подошёл командир дружины, княжеский воевода по имени Степан Микулин.

Наша армия составляла около трёх тысяч человек. Большинство — ратники из московской и княжеской дружины, в кольчужных доспехах, с копьями, саблями, топорами, а кое-кто и с алебардами. Были и стрелки с луками, и арбалетчики. У каждой сотни — свой старший, у обозов — отдельный управляющий. Повозки гружены провиантом, оружием, медицинскими запасами, кузнечным инструментом и даже походной баней. Позади шли плотники, лекари, повара и несколько мастеров на все руки. Коней было более семисот — боевые, вьючные, упряжные.

Санинструкторов было ровно по пять на каждую сотню — обученные, снаряжённые, они шли при своих отрядах и знали, что делать при первой же тревоге.

Мы были готовы к затяжному походу.

— Слыхал, ты и в Новгороде, и в Москве хорошо себя показал.

— Было дело, — ответил я.

— Значит, и здесь твоя помощь очень сильно понадобится нам. Ты и твои… как их… санинструкторы. Обозвали мудрёно. Но дело делают.

— Я обучал, как умел. Главное, чтобы живыми вытаскивали.

Он кивнул.

— Живыми — нынче редкость. Береги своих. Сзади при обозе будет твоя зона. Если будет бой — подгони ближе. А людей тебе, может, ещё подкинут. Посмотрим.

Ночь выдалась спокойной. Только костры потрескивали. Я долго не мог уснуть. Смотрел на звёзды и думал: как много теперь на наших плечах. И как мало мы можем предугадать или изменить.

Мы шли на юг. К войне. К жизни. К смерти. Но теперь мы были готовы встретить всё это лицом к лицу. И с полными сумками бинтов, угля и подорожника.

На четвёртый день пути мы оказались в деревушке, где нас встретили с тревогой — несколько дней назад неподалёку видели дозор хана Ахмата. Я осмотрел местных, дал рекомендации старосте: как организовать укрытия, где разместить женщин и детей в случае опасности. Мы оставили там пару связок бинтов, мешочек с сушёной календулой, и поехали дальше.

Каждый вечер мы устраивали короткий привал с обучением. Я брал нескольких санинструкторов и повторял с ними основные приёмы: наложение шины, остановка кровотечения, способы перемещения раненого. Артемий организовывал дежурства у телег с припасами. Тимур следил за порядком и лично проверял всё, что касалось охраны лагеря.

На седьмой день путь начал тяжело даваться. Дождь размыл дорогу, лошади скользили, у многих от сырости опухли ноги. Мы перевязали десятки ступней, сварили отвар из дубовой коры, чтобы снимать воспаление. Один из старших дружинников вечером подошёл ко мне и молча пожал руку. Он не знал, как выразить благодарность — и не нужно было слов.

На привале я записывал наблюдения: кто чаще травмируется, какие травы лучше помогают, как быстрее перевязать рваную рану. Я понимал — то, что мы сейчас делаем, может стать основой для будущих уставов. Своей рукой я вычерчивал схемы расположения госпиталя при битве, вёл учёт снадобий. В глазах многих уже не было сомнения.

Мы приближались к порубежным землям. Чем дальше на юг, тем напряжённее становилось в воздухе. Дым костров, которых мы не разводили — но всё чаще замечали на горизонте. Следы — не наши. Изломанные сучья, вытоптанные просеки, чужие кострища, наскоро заброшенные.

Однажды рано утром пришёл гонец — из разведки. Его лицо было исцарапано, а конь покрыт потом. Он передал свиток, промокший от росы и пыли. Командование собралось немедленно.

— Они близко, — сказал воевода Микулин, свернув пергамент. — Ахмат в трёх днях пути. С ним не меньше четырёх тысяч. У нас три, но местность нам на руку. Лес, овраги, перевал.

Я стоял чуть в стороне, слушая. Мои санинструкторы уже знали, что теперь каждый день может стать последним. Мы распределяли обязанности, укрепляли укрытия, проводили учения.

— Князь велел держать линию. Выстоим — будет слава. Падём — будут помнить, — бросил Микулин.

Мы развернули госпиталь за ручьём, у подножия холма, в густой роще. Шатры поставили быстро, отработано. Повозки встали под прикрытие. Внутри — ряды носилок, мешки с отварами, уголь, бинты, шины. Тимур проверял охрану, Артемий отбирал помощников из числа ополченцев.

Я вёл перекличку: кто где будет стоять, кто встречает раненых, кто работает с лёгкими, кто с тяжёлыми. Все уже знали своё дело. Новички не дрожали. Я был горд.

Вечером ко мне пришёл один из разведчиков. Молодой, усталый, но глаза горели.

— Лекарь… Там… я видел. У них в стане раненые есть. Много. Их не лечат. Просто умирают.

— Почему ты мне это говоришь?