Ночь после обнаружения следов у лагеря выдалась тревожной. Число часовых увеличили вдвое, костры не гасли до самого рассвета. Казалось, даже лошади чувствовали чужое присутствие — вздрагивали, фыркали, водили ушами в темноту.

Я не спал почти всю ночь. Сидел у карты, в которой отмечал местность, где могли скрываться лазутчики. Тимур ходил с осторожным взглядом, молчаливый, но сосредоточенный, будто размышлял о чём-то важном.

— Случайность это быть не может, — проговорил он. — Примятый мох, обломанные ветки, угольки — всё говорит о том, что они наблюдали. И знали, где встать.

— А вот кто «они» — вопрос. Может, татары, может, кто-то из своих, но с иными намерениями.

На рассвете нас собрал воевода Микулин, так же позвал старших сотников и двух надёжных разведчиков. Мы разложили на бруствере карту и обозначили все возможные точки, где могли затаиться лазутчики. Микулин нахмурился:

— До нас они не добрались. Не напали. Значит, выжидают. Или пробуют почву.

— Или ищут слабое место, — добавил я. — Возможно, ищут способ ударить в тыл, лишить нас опоры.

— А может, им интересен ты, лекарь, — сказал один из сотников. — Мало кто так быстро ставит людей на ноги. Может, хотят тебя убрать. Иначе как они объяснят, что у нас снова три десятка раненых в строю?

Я не стал спорить. Могло быть всё, что угодно.

В течение дня я продолжал обходы. У многих выздоравливающих уже светились глаза — им не терпелось вернуться в ряды. Один молодой дружинник по имени Онуфрий подошёл:

— Лекарь, ты скажи, я в бою смогу снова меч поднять? Рука будто крепче стала.

— Сможешь. Только сначала потренируйся в учебной стойке и на бревне — укрепи хват и верни уверенность. А там и до боя недалеко.

— Есть!

Тем временем Тимур, по моей просьбе, начал работу с санинструкторами по дополнительной подготовке на случай диверсий. Мы ввели ночные дежурства, отдельные сигналы, что передавались по цепочке, если кто-то заметит тревожное.

К вечеру пришло тревожное донесение: один из дозоров нашёл свежий след от копыта — не из нашего табуна. В месте, где недавно видели дым. Началась прочёска леса.

Именно тогда мы и нашли пропавших. Один был мёртв — в спину ему вошёл короткий широкий нож. Другой — живой, но с разорванной губой и разбитым лицом. Его звали Никита.

— Что случилось? — спросил я, склонившись к нему.

— Засада, — прохрипел он. — Мы их не ждали… Я… Я прикинулся мёртвым, когда брата моего убили… Потом уполз, как мог…

Я сжал челюсти. Это была уже не просто угроза. Это была проба пера. Давление.

Мы похоронили погибшего с воинскими почестями. Микулин произнёс речь. Я стоял рядом, думая о том, как близко к нам подбирается враг.

В ту же ночь я дал указание перенести шатры с травами, настойками и запасами бинтов ближе к центру лагеря, под охрану. Усилены были дозоры. Тимур и ещё два человека не отходили от моей палатки.

— Думаешь, снова придут? — спросил Тимур, подавая мне чашу с горячим настоем.

— Не знаю, — ответил я. — Но знаю точно: теперь мы для них — цель.

В эту ночь я уснул, держа кинжал под рукой. Впереди было многое. Но теперь я чувствовал: кроме врагов, у меня есть и те, кто прикроет спину. Это было важно. Очень важно.

Развязка наступила на рассвете. Разведчики, прочёсывая северную кромку леса, обнаружили укрытие в овраге: затоптанная трава, следы костра, навоз. Следы были свежи, запах дыма ещё витал в воздухе. Трое были схвачены — один без сознания, второй ранен в плечо, третий, под угрозой смерти, заговорил.

— Мы от людей хана Ахмата, — прохрипел он, сжав зубы от боли. — Нас направили вперёд. Приказ был следить. За тобой, лекарь.

Я молчал.

— Сначала только наблюдать, — продолжил он. — Но потом… потом приказ изменили. Сказали, если увидим удобный случай — схватить. Если не выйдет — устранить.

— Почему я? — спросил я спокойно, но внутри всё уже сжималось.

— Ты… ты слишком много спасаешь. О тебе знают. Ты меняешь ход войны — не мечом, а тем, что после меча. Они боятся тебя.

Он замолчал. Глаза забегали, будто искал хоть кого-то, кто бы его вытащил. Но никто не пришёл. Помощи не было — и не будет.

После допроса охрану усилили. Санинструкторы сменялись у шатра, а Тимур, хмурый, шагал вокруг лагеря с опаской в каждом взгляде. Мысли его были мрачны. Он знал: если кто и сможет нанести удар — то не в бою, а из тени.

Артемий занимался с новобранцами. Его голос звучал твёрдо, уверенно. Когда-то он был сотником, теперь — мой ученик. Он не жалел сил, обучал перевязкам, методике эвакуации. И в глубине души он верил: рядом с таким лекарем как я он всё ещё нужен. Не как воин — как спаситель.

Микулин наблюдал. Он не вмешивался, но делал выводы. Он видел, как изменилась дисциплина, как начали выполнять команды быстрее, точнее. Он не говорил ничего, но в его взгляде читалась уверенность — я не подведу.. Но он же знал — слишком хорошо всё идёт, чтобы это не вызвало зависть.

Ярополк, один из самых молодых учеников, почти не отходил от палатки. Он наблюдал, впитывал, старался запомнить каждое движение и каждое слово.. Иногда ловил мой взгляд — и кивал. Без слов. В его сердце уже давно поселилось уважение. А теперь — и решимость.

Угроза исходила не только снаружи. Мы знали: за лагерем могли скрываться ещё другие. Но теперь мы были готовы. Не только лечить. Но и защищать себя.

Наступал новый день. И он мог принести всё, что угодно — кроме спокойствия.

Прошло уже около трёх недель с тех пор, как мы стояли лагерем на южных рубежах. Всё вокруг будто замерло в ожидании: тревога жила в каждом взгляде, в каждом шаге. Люди говорили мало, но думали — о грядущем.

У нас всё так же кипела работа: бинты сушились на верёвках, отвары бурлили в котелках, ученики повторяли приёмы оказания помощи под присмотром старших. Всё происходило точно, слаженно — как в слаженной дружине перед боем.

Утром прибыл гонец из Москвы. Молодой, вымотанный дорогой, но собранный. Он передал письмо, запечатанное воском. Печать была княжеской.

Я раскрыл послание. Почерк — ровный, твёрдый, узнаваемый.

«Лекарю Дмитрию. Донесения получены. Порядок в стане отмечен. Организация службы признана образцовой. Московская сторона довольна. Продолжай в том же духе. Грядёт великая битва. Русь ждёт. Князь Московский Иван Третий.»

Я перечитал. В таких строках не было ни ласки, ни приукрашивания — только сухая, деловая констатация. Но в ней звучал смысл: теперь наш труд был признан не просто нужным, а государственным.

Ближе к вечеру мы сидели у костра — я, Тимур, Артемий, Ярополк. Над лагерем стелился дымок, пахло чабрецом и углём. Тишина казалась затаившейся перед чем-то большим.

— Гонец сказал, в Москве спокойно, — проговорил Тимур. — Но там поняли: силы недостаточно — нужна ещё голова и разум.

— Значит, всё, что мы делаем, не зря, — кивнул Артемий.

— Это только начало, — ответил я. — Ахмат где-то рядом. Он выжидает. Но и мы не стоим на месте.

— Всё, что ты устроил, Дмитрий, — это по-новому, — сказал Ярополк, глядя в огонь. — Раньше людей бросали, если шансов не было. А ты ищешь способ, даже когда надежды нет. Так не делал никто, кого я знал.

— Я просто не хочу, чтобы умирали те, кого ещё можно спасти, — тихо сказал я.

Мы сидели молча. Костёр потрескивал, ночь опускалась медленно. Завтра обещало быть обычным — но каждый знал: именно такие дни и решают исход.

Позднее, уже затемно, мы прибыли в командный шатёр, где собирались сотники и тысячники для совещания. Сам Микулин стоял у развёрнутой карты, его лицо было хмурым и сосредоточенным. Я занял место сбоку, рядом со мной расположились Тимур и Артемий.

Сцена напоминала военный совет: каждый был сосредоточен, обсуждения велись вполголоса, но с жёсткой деловитостью. Поднимались вопросы распределения ночных дозоров, размещения подкреплений и усиления флангов.