Артемий кивнул, и с этого дня стал серьёзнее. Взял тетрадь, начал повторять названия трав, распорядки лечения, даже говорил с Марфой и Хресей о том, как общаться с женщинами-родственницами бояр, если те обратятся. Смеху было — но дело нужное.

Тем временем в самой лечебнице жизнь кипела. Один ученик заварил вместо зверобоя полынь — и дал больному с простудой. Тот, скривившись, сказал:— Я либо выздоровею, либо сдохну, но пить это больше не стану!

Мы посмеялись. Но за ошибки был нагоняй — травы не игрушки. Ошибку исправили, пациент поправился, а ученику устроили повторный курс обучения по различию растений.

В один из вечеров я пришёл в общежитие учеников и застал Ярополка за чтением вслух. Он занимался грамотой и теперь пытался читать летопись. Бормотал вслух, сбивался, злился — но не бросал. Я сел рядом. Мы немного читали вместе, потом он спросил:

— А что, если я поеду в другой город, как Артемий?

— Пока рано. Но ты можешь стать тем, кто будет здесь держать всё на своих плечах, пока другие будут в дороге. Это тоже важно.

Он не ответил, но кивнул — и снова уткнулся в строки.

На следующее утро мы пекли яблоки с мёдом. Решили немного порадовать учеников. Кто-то из них, не дождавшись готовности, стащил одно прямо с угля — и обжёг язык. Марфа только хмыкнула:— Быстро жевать — не значит лучше думать.

Мы смеялись. А жизнь шла. Скоро — весна. И дороги откроются.

Прошло три недели с начала подготовки, наступила весна, и Артемий выехал в Коломну. Путь был не самым простым — лужи от тающего снега, капель с крыш, редкие постоялые дворы и настороженные взгляды на незнокомца с крепкой сбруей и сумкой.

Коломна встретила сурово. Холодный ветер, дым над крышами и настороженность в глазах прохожих. Артемий сразу понял — тут его не ждали.

На въезде его встретил местный десятник — сухощавый, в меру вежливый, но без тени улыбки. Люди обходили стороной, кто-то даже крестился за спиной.

Особо ядовито высказался старый знахарь Борис, почитаемый, с длинной седой бородой и тем взглядом, что сверлит сквозь тулуп.

— Москву сюда потянуло? Да ещё с учёбой? Учёных тут уже было… вон, лежат, — буркнул он, кивая в сторону кладбища.

Артемий не спорил. Осел в выделенной для него маленькой избе на окраине. Три дня почти никто не подходил. Воду приносили с плевками, за дровами приходилось ходить самому.

На четвёртый день к его двери постучали. Молодая женщина, лицо в платке, голос дрожал:

— Сын… ему плохо. Жар и нога… рана не заживает несколько недель. Скажите, поможете?

Он молча кивнул. Взял сумку, пошёл с ней.

Мальчик лежал, бледный, с жаром, нога опухшая и чёрная у края раны. Артемий не медлил — промыл ромашкой и корой дуба, очистил рану, наложил повязку с сосновой смолой и мёдом. Дал отвар из зверобоя и мать-и-мачехи.

Дежурил у него два дня. Мальчику стало легче, он даже начал смеяться. Мать рассказывала всем. Люди начали приходить — украдкой, но с уважением.

Через неделю в избу зашёл Борис. Постоял. Посмотрел. Ничего не сказал. И ушёл.

Артемий тем вечером написал письмо Дмитрию: «Работаю. Принят не всеми. Но уже не один.»

Снег сошёл стремительно, оставив на улицах грязь и потоки талой воды. Люди, отвыкшие за зиму от сырости, снова зевали на солнце и жаловались на мокрые сапоги. Но в лицах появилась лёгкость. Зима, тяжёлая и капризная, наконец, отступила.

Работы в лечебнице стало заметно меньше. Обморожения ушли, артриты тоже и травм стало меньше — народ поосторожнел. Мы с Марфой переглянулись однажды за обедом, и я тихо сказал:— Передышка. Она кивнула, продолжая разливать отвар по кружкам. — Но недолгая.

В это утро пришёл гонец. С короткой вестью от Артемия из Коломны. Я понял, Артемий справляется, у него всё под контролем. Письмо было сухим, но я знал: если бы было плохо — он бы не писал вовсе. Я отложил свиток и выдохнул.

Из Твери пришла другая весть — более яркая. Один из наших учеников, посланный туда, сумел поставить на ноги местного боярина после сочетанной травмы. Тамошний чиновник писал, что в городе хотят продолжения, просят прислать ещё помощников и наладить постоянную поставку сушёных трав. Я улыбнулся — это уже был результат, который чувствовался.

Псков тоже не молчал, ученик хоть и работал с трудом, но справлялся. Я дал задание Тимуру наладить в эти города отдельные линии снабжения, а Ярополку — пересчитать, сколько у нас запасов. К тому времени он уже малость обучен был грамоте и кое-что стал записывать сам, хоть и медленно.

Ярополк вообще изменился. Недавно мы застали его, как он пытался объяснять алфавит другому мальчишке — лет десяти, из новеньких. Возился, кряхтел, чертил палочкой по пыльной лавке.— Это «иже», понял? А это «земля»... — бормотал он, щурясь.Мы с Тимуром переглянулись и не стали вмешиваться. Потом, уже вечером, Тимур хлопнул Ярополка по плечу:— Гляди, лекарь, он теперь тебя учить будет.

— Пусть учит, — ответил я. — Учитель, который вчера был учеником — самый ценный.

В тот же день мы отправили письма в Тверь и Псков, о росте нашего сотрудничества и связях. Марфа помогала оформлять послания, выбирая слова твёрдо и чётко. Она стала не только наставницей, но и связующим звеном между мной и людьми.

Вечером мы вышли на крыльцо. Воздух пах сырой землёй, глиной и дымом.— Думаешь, справятся? — спросила она, глядя, как ученики возятся с корзинами, складывая в сарай коренья и мыло.

Я не сразу ответил. Посмотрел на неё, потом на небо.— Уже справляются. Осталось только не растерять это.

В глубине души я чувствовал: путь пройден не зря. И впереди — не тупик, а развилка. Мы сделали многое. И теперь могли передавать дальше.

Следующей весной нас станет больше. А это значит — что все наши усилия приложены не зря.

Лето пришло не громко — не с грозой, не с жарой, а с тёплым ветром и цветущими окнами. После долгих месяцев работы мы могли наконец видеть плоды своих трудов.

Медицинская сеть разрослась. Мои ученики уже трудились в Твери, Коломне, Пскове, Ростове, Ярославле, Кашине, Дмитрове и Вологде. Из каждого города приходили вести: кто-то организовал приём, кто-то спас от эпидемии, кто-то построил отдельное помещение под лечебницу. Были трудности, были угрозы — но было и уважение.

Москва тоже преобразилась. Теперь у нас была не просто изба с лекарями, а настоящее место помощи. Больные приходили, уходили живыми, иногда — совсем другими людьми. Ученики росли, сменяли друг друга, и уже обучали новых.

В один из июньских дней мы устроили первый выпуск. Под открытым небом, под ветром и солнцем, выстроились те, кто шёл с нами с самого начала. У каждого за плечами — бессонные ночи, тяжёлые случаи, запах отваров, кровь на руках. Но теперь — они стояли прямо.

Я вышел вперёд и сказал:

— Когда-то я начинал один. Был чужим. Был странным. Меня подозревали, на меня смотрели, как на ведьмака. И вот вы. Стоите передо мной. Вы — не просто те, кто прошел путь. Вы — те, кто научился лечить и спасать. Те, кто смог многое преодолеть. И сейчас вы идёте в другие города, к другим людям. Где вас тоже сначала не поймут. Где вы будете вновь одни. Но помните — за вами не только знания. За вами — жизнь. И вы будете первыми. Кто подаст руку. Кто поднимет. Кто спасёт.

Я раздал каждому грамоту. С настоящей сургучной печатью. С подписью князя. И с моей рукой — как символ того, что я верю.

Это был первый выпуск. Самый трудный. Самый гордый.

Однажды утром меня снова пригласили ко двору. Но приём был не торжественным. Иван Третий сидел за столом, смотрел на меня пристально, но спокойно.

— Дмитрий, — сказал он. — Ты не просто лечишь людей. Ты даёшь нам другое будущее. Это не все пока что понимают. Но я понял. И этого достаточно.

Я склонил голову.

— Назначаю тебя старшим государственным лекарем. Дам людей, дам ресурсы. Остальное — делай сам. Только не останавливайся.