А на четвёртое утро, когда я только собирался за ворота, ко мне подошёл тот самый Трофим. Он не улыбался, как обычно. В его руках был скомканный свиток.

— Смотри. С дороги привезли. Наш дозор нашёл.

Я развернул. Письмо было короткое. Строгий почерк, печать княжеского приказа:

«Следуй на юго-восток. В степной приграничной волости участились набеги, есть жертвы. Сообщают о раненых среди стражи и мирного люда. Требуется лекарь. Срочно.» »

Я вчитался снова. Князь не писал словом «монголы» или «татары». Но между строк — всё было ясно. Степь зашевелилась. Там, на границе, снова поднимается угроза. Я посмотрел на Марфу. Она читала вместе со мной, и я увидел в её глазах тревогу, спрятанную за силой.

В тот миг я вспомнил всех, кого успел спасти — и тех, кто был на краю. Я видел десятки людей, которые, казалось, уже шагнули за грань. Но они вернулись — потому что я оказался рядом. Я задавался вопросом: может ли всё это пройти бесследно? Рано или поздно моё влияние на историю даст о себе знать. Может, уже даёт. Что будет дальше — никому не ведомо. Но я знал одно: спасать людей я от этого не перестану.

— Мы едем? — спросила она.

Я кивнул.

— Едем. Но теперь всё будет по-другому.

Мы стали собираться. Я заполнял мешки: бинты, спирт, ножи, снадобья, карты. Марфа паковала одежду. Трофим чистил лошадей, затачивал нож. Крапивна прощалась тихо: кто-то принёс тёплый плащ, кто-то — мешок с сушёными яблоками. Один старик только кивнул и сказал:

— Смотри, фельдшер. В этот раз у тебя будет враг с оружием, а не лихорадка.

Перед самым отъездом я ещё раз обошёл избушку, где мы лечили. Постоял у печи, провёл рукой по стенам. Марфа молча смотрела, как я закрываю дверь. Мы выехали на рассвете. Тонкие корки льда на весенних лужах хрустели под копытами. За спиной осталась выжженная неделей деревня, а впереди — путь в степь. В неизвестность.

Но я знал: теперь я не просто часть этого мира. Я — его оружие. И моё дело — не только лечить. Моё дело — держать живыми тех, кто будет защищать Русь.

Дорога в степь начиналась не сразу — сперва были леса, обледеневшие колеи, постоялые дворы с вялыми лошадьми и скупыми возчиками. Трофим вел нас уверенно, будто знал каждый поворот. Он мало говорил, но когда говорил — то кратко и по делу. Марфа держалась спокойно, хотя я чувствовал, как её плечи напрягаются, когда с востока налетал открытый ветер. Впереди был юго-восток. А там — неизвестность.

На четвёртый день пути мы вышли к первым следам тревоги. Сожжённая деревня, ещё дымящаяся. Пепел и угли. Избы лежали на боку, как мёртвые кони. Вокруг — ни души. Только у колодца валялась перевёрнутая кадка и разбросанные детские лапти. Я стоял и смотрел — и в груди холодел стальной комок.

— Не просто разорили, — сказал Трофим, — выжгли до основания. Без следа.

— Люди? — спросил я.

— Или ушли, или не успели.

Я поднял с земли обломок деревянной ложки. Внутри были капли крови. Мы двинулись дальше.

Вечером нас настиг дозорный отряд. Молодой сотник с налитым взглядом предъявил приказ: «Не лезьте без ведома. Мы с ханами ещё не бьёмся, но дело к этому идет. Раненые есть. Бабы в лихорадке. Надобен знающий человек.»

— Я знающий. И я не воин. Где раненые? — спросил я.

— В укреплении, у реки, в полуразваленной часовне. Там семь человек. Один — с пробитым боком, один — с лицом в крови. Слухи ходят: будто не татары, а кто-то другой. В шкурах, с огненными стрелами. Может, из Орды, а может — вольношата.

Мы добрались к укреплению ночью. Оно было построено наспех — бревна, плетни, земляной вал. Внутри — жара, копоть и запах гноя. Больные лежали в углу, как мешки. Стонали. Один хрипел так, что кожа дрожала. Я скинул шубу, вымыл руки снежной жижей и принялся за дело.

У первого — пробитое лёгкое. Я вставил трубку, вывел воздух. У второго — разрыв скулы, я наложил повязку с дёгтем. Марфа кипятила воду, Трофим держал лучину. Никто не мешал. Даже сотник стоял в стороне и молчал.

— Успеешь их вытянуть? — спросил он позже.

— Если не будет новых ран — успею.

— А если будут?

— Тогда и вам, и мне — не спать.

Следующие дни были как лихорадка. Мы двигались вдоль пограничья — от заставы к заставе. Здесь — живот пробит оружием, там — рука гниёт, дальше — у девушки отняло речь после пожара. Я лечил всех. Как мог. Очистил гной из раны крестьянину, которого подстрелили на поле — вытянул остаток стрелы, промыл отваром, зашил жиловой ниткой, прижал ткань с еловым дёгтем. Женщине с обожжённым боком я наложил компресс из топлёного сала и мёда, а потом обернул льняным полотном. Сын мельника бредил — в лихорадке кидался на мать. Я окатил его снегом, обтирал, поил отваром из малины и держал его ладони, пока он не утих.

Всё время — запах гари, кожи, крови. Я не знал, кто эти люди, но каждый из них был мне близок — потому что страдал. А страдание делает всех равными.

И в груди у меня закипала злоба. Не та, что ослепляет, а та, что превращается в решимость. Потому что всякий, кто пришёл с огнём на землю русскую, кто топчет селян, жжёт дома и давит младенцев — тот есть не человек, а зверь. И не будет ему прощения. Уж если не мечом — так рукой моей, твердой и разумной, я остановлю хотя бы смерть.

Я не клялся никому. Но в ту ночь, глядя в пламя, я знал: каждый, кого я спасу, — это щелчок по зубам тем, кто думает, что наша земля пуста и беззащитна.

В одну из ночей Марфа спросила:

— А если дальше будет хуже?

— Значит, будем сильнее.

— Это ты всегда знал?

Я подумал.

— Нет. Но здесь это понял.

Мы не знали, кто был враг. Но знали, что он идёт. Люди приходили в страхе, шёпотом. Кто-то говорил — «татарва», кто-то — «волки с железом», кто-то — «мертвяки, что не горят в огне». Я не верил ничему. Но готовил бинты. Значит, скоро всё начнётся.

На шестой день в укреплении наступила тревожная тишина. Ни одного раненого, ни одного гонца. Только ветер, поднимающий пепел с кострищ, да синие вороны над стенами. Мы все понимали — перед бурей всегда затишье.

И буря пришла. Но не враг — сначала наша конница.

Днём, когда солнце стояло прямо над заснеженными холмами, мы услышали ритмичный гул. Земля дрожала. Я вышел за палисад и увидел колонну. Сначала шли дозорные — в кафтанах с кольчужной грудью, на плотных северных лошадях. За ними, ровными рядами — царская дружина.

Было их не менее двух сотен. Конные войны, в боевых доспехах, с круглыми щитами, латы на плечах, железные шлемы с бармицами. Некоторые — в меховых плащах с княжьими знаками. За всадниками — обоз: телеги с копьями, пищалями, сумами, с поварским шатром. От копыт валил пар, от людей — запах железа и пота.

Во главе ехал мужчина лет пятидесяти, статный, с густой сединой в бороде, в чешуйчатом доспехе, подбитом темным мехом. Он держал узду одной рукой, в другой был увесистый шестопёр. Глаза — пронизывающие.

— Где тут ваш лекарь? — спросил он, осматривая укрепление.

— Здесь, — ответил я и шагнул навстречу.

Он спрыгнул с седла, подошёл ближе, оглядел меня с головы до ног. Без недоверия. Скорее — с интересом.

— Андрей Волконский. Воевода. Мы под княжьим словом. Говорят, ты шьёшь плотнее, чем баба портки. Будем проверять.

Он хлопнул меня по плечу — сильно, но не зло.

— Сколько у тебя тут в живых, лекарь?

— Девять стражников на ногах. Ещё пятеро поправляются. Остальные — не могут держать оружие.

— Будем усиливать.

К вечеру мы разместили раненых в шатрах, я проверил припасы. Ко мне подошёл десятник местной обороны — мужик с широким лицом и ладонями, как лопаты.

— Есть тут несколько человек. Не воины, но держаться могут. Мельник, кузнец, два подмастерья, пастух. Все живые, хотят помочь.

Я вышел, осмотрел их. Простые — но с глазами, что видели беду.

— Теперь вы — мои санинструкторы, — сказал я.