Мы организовали три приёмных избы: одна — для лёгких случаев, вторая — для тяжёлых, и третья — для обучающих занятий. Тимур стал неотъемлемой частью всей этой машины. Он был не просто моим помощником. Он был тенью, негласным телохранителем. Он никогда не задавал лишних вопросов, но всегда стоял в нужном месте. Его молчание действовало на многих лучше любых слов.

Агитационная работа велась ежедневно. Мы объясняли людям, почему важно умываться, чистить раны, кипятить воду, не есть гнилого. Кто-то смеялся. Кто-то злился. Но были и те, кто слушал. А потом сам шёл и учил соседей. Так начиналось движение, которого здесь прежде не знали — от одного человека к другому, от слова к поступку.

Князь присылал вестовых, интересовался, как идут дела. Один раз даже передал в дар бочонок мёда и корицу — мол, «пущай для пользы». Я понял: он следит. И пока доволен.

Под вечер, на тридцать первый день, в ворота постучали. Я вышел — и увидел Марфу.

Она была в дорожной одежде, пыльная, но улыбающаяся. За спиной — узел с вещами.

— Приехала, — сказала просто.

Я молча подошёл и взял её за руку.

Вечером, когда мы уселись за стол, я спросил:

— Как там?

— Всё хорошо, — ответила она. — Люди обучены. Я оставила тех, кто справится. Там теперь не пусто. Можно быть спокойным.

Я смотрел на неё — и видел женщину, которая не просто ждала. Она жила, учила, помогала. Она стала сильнее.

Но с успехами пришло и другое. Лекари при дворе начали хмуриться. Пошли слухи. Сначала мелкие: мол, чужак, без сана, без обряда. Потом — доносы. Что якобы лечу еретически. Что порчу насылаю. Что мёртвых не оплакиваю, а вскрываю ради забавы.

Я знал, откуда это. И знал, кто молчит, но следит. Но не отвлекался. Делал своё. Потому что мои руки за день спасали десятки. А те, кто шептали в углу, только губы терли да чернила переводили.

В эти дни я всё чаще думал: сильное государство — это не только ратники и пашни. Это ещё и те, кто ставит на ноги. У нас есть чем воевать, но надо и чем лечить.

Здоровый человек — это больше хлеба. Больше силы. Меньше страха. И если моё дело не прекратится завтра — возможно, через годы у каждого воеводы будет фельдшер, а у каждого посада — своя лечебница.

Я не мечтал. Я работал. Потому что знал: теперь всё только начинается.

Прошло ещё три недели с того дня, как Марфа прибыла в Москву. Город начал восприниматься не как временная станция, а как место, где можно пустить корни. Медицинская служба теперь действовала слаженно, как часовой механизм. Мы не просто лечили — мы стабилизировали, обучали, развивали. В отдельной избе начали занятия с женщинами, где Марфа вела занятия по уходу за больными и основам травничества.

С каждым днём пациентов становилось больше. Ходили слухи, что даже боярские семьи начали спрашивать, можно ли попасть на приём «к тому лекарю, что не берёт взяток и лечит всех одинаково». Тимур шутил, что мы скоро понадобимся самому архиепископу. Я только хмуро усмехался: чем выше к солнцу — тем больше видно тебя тем, кто сидит в тени.

Зависть и злоба не исчезли — наоборот, они затаились. Слухи ходили всё чаще, и уже не только среди уличного люда. Один из дьяков, что раньше говорил со мной сдержанно, теперь открыто говорил о «непроверенной деятельности» и «сомнительном влиянии на народ».

Однажды вечером ко мне пришёл человек в дорогом кафтане. Назвался приближённым одного из бояр. Говорил вежливо, с прищуром:

— Боярин ваш труд высоко ценит. Но уж не хотите ли вы… скажем, делиться знаниями только с избранными, а остальным — не более чем подачки, да и те с чужого позволения. За это можно жить спокойно и с почётом.

Я молча посмотрел на него.

— Убирайтесь, — сказал я наконец. — Я не продам ни руку, ни разум.

Он ушёл, не сказав ни слова. Но на следующий день проверяющих стало вдвое больше.

Тем временем работа кипела. Один из вечеров выдался особенно трудным: привели сразу троих с ожогами — в городе загорелась лавка, а потом началась давка на узкой улице. У одного — глубокий ожог руки, у второго — обожжено лицо, третий просто задыхался от дыма. Мы работали почти до рассвета. Тимур разносил воду и бинты, Марфа обрабатывала мазью ожоги, ученики носили настои. Я понимал: мы справляемся. Не идеально, но со всеми стараниями и усердием.

Тем вечером Тимур зашёл ко мне и сказал:

— За нами ходят. Уже три дня. Двое. Один с мечом, другой вроде монах. Всматриваются, перешёптываются. Видел, как один из них говорил с тем дьяком, что тебя не любит.

Я кивнул. Не удивился. Всё шло к этому.

— Пусть смотрят, — сказал я. — Мы делаем то, что нужно.

Но внутри закралось беспокойство. Значит, не просто сплетни. Значит, чья-то власть почувствовала угрозу.

На четвёртую неделю пришла весть: хан Ахмат движется. Границы тревожны. Дружины начнут сбор. И вместе с этим — запрос от приказа: предоставить список лекарей, способных сопровождать ратников.

Я понял: приближается то, ради чего я, возможно, и попал в это время. Не просто лечить, а спасать воинов, когда кровь хлещет рекой, а помощи ждать неоткуда.

И я начал собирать команду.

Началась подготовка кадров для княжеских дружин — так называемых санинструкторов. Я ввёл правило: к каждой сотне дружины прикрепляется пятёрка таких помощников. Они знали, что делать в бою, как оказать первую помощь, как остановить кровь, как эвакуировать раненого. Я передал им все знания по организации медицинской службы в армии, которые мог передать. Мы не просто готовились — мы строили новую систему. В случае обширных столкновений я также предусмотрел создание полевого медицинского госпиталя — места, где можно будет принять множество раненых, отсортировать их по тяжести и оказать первую помощь.

Москва дышала тревожно. Слухи о надвигающемся походе хана Ахмата ширились, словно чернила в воде. Люди старались не говорить вслух, но даже в лавках и на рынках чувствовалось — что-то грядёт.

Я ощущал это нутром. В такие дни люди чаще молчат, чаще крестятся, чаще смотрят в пол. Ушло то суетное оживление, с которым мы встречались в первые недели. Теперь всё стало тяжёлым, густым, натянутым, как тетива перед выстрелом.

Наша служба работала без передышки. Каждое утро я просыпался с зарёй и шёл осматривать избы, где располагались приёмные. Уже не нужно было напоминать: ученики знали, что делать. Тимур координировал расписания и дежурства, а Анна — та самая девушка, которой я помог оправиться от тяжело протекающей простуды и потом принял в ученицы, — теперь вела учёт мазей, бинтов и отваров. Марфа с двумя ученицами вела приём женщин и детей. Всё шло, как положено. И всё равно тревога стояла в воздухе, как гарь.

Я знал — нам предстоит идти.

Княжеский дьяк, что прибыл с утра, подтвердил это. Его лицо было каменным, речь сухой:

— Приказ такой. Княжеская дружина собирается. Вы и ваша команда — с ними. Готовьтесь. Неделя.

Я не стал задавать лишних вопросов. Только кивнул. Мы знали, что это будет.

Я собрал всех. К нам присоединился и ещё один человек — Артемий, бывший сотник, списанный по ранению после приграничной стычки, что остался в городе. Он не имел медицинских знаний, но обладал дисциплиной и умением организовать порядок. Мы сдружились быстро: он не лез в дела, где не понимал, но охотно учился и помогал, где нужно. Его уважали, к нему прислушивались. С таким товарищем в поход идти было легче.

Поставил на ноги своих санинструкторов. Каждому выдал кожаные сумки с отварами, бинтами, иглами с нитями, углём, жгутами. Повторил по пунктам, что делать при кровотечениях, при ранениях живота, переломах, ожогах. Кто-то слушал, сжав зубы, кто-то — с дрожащими руками. Но никто не отступил.

Мы выделили место под будущий мобильный полевой госпиталь: в овраге, за дубравой, недалеко от предполагаемого лагеря. Он должен был быть устроен так, чтобы его легко было собрать и разобрать. Уже начали отрабатывать размещение, тренировались — кто за что отвечает, как быстро разворачивать приём. Начали запасать дрова, шить носилки, варить деготь. Я писал сводку рекомендаций: как сортировать раненых, кого куда класть, как не потерять боеспособных. Это было новое. Но необходимо.