Луна освещала дорогу до лесной кромки, потом начался чёрный сумрак. Молчали и люди, и звери. Лишь изредка в ночи кричала сова, да где-то под боком потрескивали сучья. Я ехал и думал — зачем. Зачем ему я? Ведь лекарей в Москве хватает. Или не хватает? Или нужно что-то большее, чем травы и швы? Или наоборот — дело такое, что не доверишь своим? От этих мыслей становилось только тревожнее.

Шли неспешно, экономя силы. Первый привал был под дубами, вблизи ручья. Растопили огонь, достали сушёное мясо, я заварил в котелке сбор — для укрепления сердца и снятия усталости. Дьяк Лопас, казалось, даже не дремал — сидел с прямой спиной, как кол проглотил. Его спутники дремали у костра, поочерёдно вставая на караул. Меня это настораживало. Значит, опасность возможна. Леса — не просто леса, а может, кто-то следит?

На утро добрались до постоялого двора. Простая изба, крытая тёсом, запах сена и слабого дымка. Там я осмотрел лошадей, проверил у Марфы ногу — она отвыкла от седла, уже появилась натёртость. Смазал тем, что готовил для опухших суставов — на зверобое, мёде и еловой смоле. Подойдёт и для ноги, и для лошадиной спины. Марфа не жаловалась, но я видел: губы сжаты, глаза воспалённые. Не спала. Волновалась.

Путь тянулся. Каждый день — одно и то же: седло, ветер, снег в лицо, короткие привалы. Мы ехали вдоль рек, мимо деревень, где дети с интересом смотрели на нас, а женщины спешили уводить их с дороги. Один раз на нас бросилась свора собак — дьяк выхватил плеть, я же замер, прикрывая Марфу. Пронесло.

Вечерами я пытался отвлечься. Доставал импровизированный блокнот из пергамента, делал записи. Писал не только про дорогу — но и про себя. Про то, что чувствую. Что жду. Иногда Марфа смотрела на меня, но ничего не спрашивала. Просто клала рядом кружку с отваром и сидела молча. В те моменты я особенно остро ощущал, что больше не один. Что рядом — человек, которому можно доверять. С которым можно идти хоть в Кремль, хоть в пустоту.

На пятый день пути нас догнал всадник с грамотой. Молодой, потный, лошадь — почти в мыле. Дьяк Лопас вскрыл тубус, прочитал и нахмурился.

— Князь велел ускорить путь. Лекарь требуется срочно. Пишут: в теле пошёл гной и жар, рана почернела.

— У кого? — спросил я.

— Не сказано. Только: «не откладывать ни часа».

С этого дня мы ехали почти без остановок. Днём, ночью. Меняли коней. Ели на ходу. Молились, чтобы дороги были проходимы. Один раз колесо повозки с нашими мешками слетело в яму — чинили прямо в ночи. Марфа один раз чуть не свалилась от усталости — я подхватил. Второй раз у неё закружилась голова, и я дал ей понюхать уксус с травами. Она ожила. Упрямая. Молчаливая. Моя.

Я начал ощущать старую боль в пояснице — та самая, с "прошлой жизни". Вспомнил, как зимой дежурил в мороз на удалённом участке. Там не было ни печки, ни тепла — только ледяная дежурка, стационарный телефон для приема вызовов на дом и вера, что к утру народ не разболеется, а все больные поправятся.

К Москве подъехали к рассвету. Туман стелился над полями, башни кремля выступали из серого марева, будто не город, а видение. Я вглядывался в горизонт — не веря глазам. А ведь мы дошли. Целые. Живые. Грязные, уставшие, но полные ожиданий.

На заставе дьяк показал грамоту, нас пропустили. Город встретил нас зябко и угрюмо. Люди в тулупах, дым из труб, холодный ветер с Москвы-реки. По улицам шли бабы с коромыслами, торговцы уже разворачивали рундуки, солдаты поднимали ворота.

Нас провели к самому терему князя. Перед воротами уже ждали. Четыре стражника и человек в дорогой одежде, с глазами, как лёд. В руках у него был пергамент.

— Вы — фельдшер? — спросил он.

— Да.

— Пройди со мной. Женщина — в покои для сопровождающих.

— Она — не сопровождающая. Она — моя.

— В терем — один.

Я посмотрел на Марфу. Она кивнула. Без слов. Я шагнул внутрь. В животе — холод. В руках — медицинская сумка. В голове — тысяча догадок. Но назад уже не было пути.

Первый день в Москве начался не с хлеба и соли. Он начался с крика. И крови. А ещё — с запаха нагретого железа, мокрых бинтов и тяжёлого вздоха жизни, цепляющейся за последнюю надежду.

Терем оказался тёмным, просторным, и пахло в нём железом, потом и свечным салом. Каменные стены, тяжёлые занавеси, слуги, бегающие бесшумно, словно тени. Меня провели по коридору, где каждый шаг отдавался глухим эхом, и остановили у дверей, обитых кожей и бронзовыми гвоздями.

— Здесь, — сказал провожатый. — Приготовься.

Я глубоко вдохнул. Рукам было холодно. Вошёл.

В комнате стоял жар. У окна стол, на нём медный таз, бинты, ножницы, кувшин с тёплой водой. В центре комнаты — широкая лежанка, и на ней — мужчина. Лицо бледное, покрыто испариной, губы сжаты. Он был не стар — лет тридцать, может, чуть больше. На боку — повязка, сквозь которую проступала кровь. Возле него — женщина лет сорока, в богатом платке. Глаза воспалённые, но сухие.

— Это он? — спросила она.

— Да, — ответил дьяк.

— Лекарь, спасите моего брата. Его ранил человек в споре. Мы вызывали наших знахарей — но рана стала чернеть. Он бредит.

Я молча кивнул и сел рядом. Развязал повязку — запах резанул в нос: гной, мёртвая ткань, запущенная рана. Ещё немного — и пойдет гангрена. Я поднял веки больного — зрачки реагировали. Пульс — слабый, нитевидный. Горячий на ощупь, будто его жарили изнутри.

— Срочно кипяток, чистая ткань, масло, мёд, соль. — Я уже рыскал по своим мешкам.

Я промыл рану, вычистил гной, срезал омертвевшую ткань. Женщина побледнела, но не отвела глаз. Залил настойкой из своей сумки, крепкой, на спирту и травах. — Что это? — прошептал кто-то.

— Моя настойка. Испытана временем, — ответил я, не отвлекаясь.

— Снадобье, — бросил я. — Что надо. Работает превосходно.

Обработал, наложил повязку из подогретой ткани с мёдом и солью. Дал выпить отвар с маком — чтобы боль отпустила. Дал пенициллин. Поставил банки. Примитивные, но сработают. Укутал.

— Теперь — ждать. Первые два часа — самые важные.

Они ждали. А я — сидел. Марфа осталась за стенами, и это жгло. Но я не мог уйти.

Он выжил. На третьем часу дыхание выровнялось, пульс стал сильнее. Он открыл глаза — помутневшие, но живые. Посмотрел на меня и прошептал:

— Кто ты?

— Лекарь. Издалека.

Женщина плакала молча. Служанка упала на колени и что-то бормотала. А я вымыл руки, сел на лавку и впервые за долгое время — расслабился. Но ненадолго. Потому что двери распахнулись. И вошёл он.

Высокий. Стройный. Лицо — жёсткое, глаза — тяжёлые. Иван Васильевич. Великий князь. За его спиной стоял человек в черной рясе и с сухим лицом — местный лекарь, как я понял по кожаной сумке и взгляду, полному недоверия.

— Это ты спас его? — спросил он.

— Я сделал, что мог, — ответил я, вставая.

— Он мне нужен живым. Он — мой родич. Я знаю: у тебя свои диковинные методы лечения. Московские лекари не одобрят. С сегодняшнего дня ты — под моим покровительством. Но и под наблюдением. Многие будут против тебя. Особенно те, кто считал себя незаменимым при дворе. Иди отдохни. Завтра будет разговор.

Я поклонился. Лекарь у двери хмыкнул и отвернулся, бросив тихо: «Чужак с ножом в княжеской палате — не каждому по нутру». Я понял: всё только началось. И дороги назад уже нет.

Утро в княжеском дворе начиналось не с петухов, а со звона копыт и шороха шагов по каменным плитам. Я проснулся на твердой лавке, в комнате для слуг, где мне выделили угол и одеяло. Сон был прерывистым — слишком яркие были впечатления. Мужчина, которого я лечил ночью, выжил. Но я чувствовал — дело не закончено. Не с этой властью, не с такими взглядами.

Через час за мной пришли. Всё происходило быстро. Провожатый, тот самый с ледяным взглядом, не проронил ни слова. Мы шли длинными переходами, через арочные залы, мимо фигур бояр в дорогих кафтанах. Кто-то кивал, кто-то шептался. Один глянул так, будто я уже был лишним. Кто-то крестился мне вслед. Пахло углём, медом, свечами и старым деревом.