Зима 1472 года. Новгород.

Я стал своим. Уже не плевали мне вслед, не шептались за спиной, не называли ведьмаком. Меня искали — когда болел ребёнок, когда гноилась рана, когда в доме гасла свеча надежды.

Я был лекарем. А ещё — мужчиной, который умел выживать.

Сумка, что я принёс с собой из прошлого, почти опустела. Но в голове остались знания, которые здесь считались чудом. Я больше не чужак. У меня есть дом. Рядом — Марфа. В этих стенах тепло.

Но весть от князя пришла морозным утром — и всё изменилось.

Болезнь и смерть, что я знал здесь, — были лишь началом. За пределами мирных деревень лежит другая Русь — выжженная, страдающая, пограничная. Где уже слышны крики и ржание чужих коней. Где кровь льётся не из-за травмы — а по воле стали и ярости.

Князь зовёт. А я — иду. Потому что когда рушится жизнь — нужен не меч. Нужен тот, кто умеет остановить смерть.

Весна 1472 года. Новгород.

Город изменился. Ветра московской власти разметали остатки новгородского своеволия. Печати Ивана III висели теперь над теми местами, где ещё недавно заседали вольные посадники. Некоторые исчезли — навсегда. Некоторые остались, но с потухшими глазами и дрожащими руками. Жизнь шла, но воздух будто стал гуще. Даже весна казалась сдержанной, как и всё здесь теперь.

Я жил в Новгороде уже больше трёх месяцев. С того самого Рождества, когда мы с Марфой, собрав нехитрые пожитки, отправились из Глухарёво в новый, большой и, как мне тогда казалось, более безопасный мир. Удалось не просто переехать — удалось выжить, обосноваться, поставить на ноги лазарет и даже найти поддержку среди нескольких боярских домов. Медленно, но шло дело. Пациенты поступали ежедневно. Некоторые — с пустяками, некоторые — на краю смерти. Я делал то, что умел. Лечил. И молился, чтобы не опоздать.

Жили мы просто. Нам выделили двухкомнатную избу на окраине, неподалёку от Ярославова дворища. Окна выходили на реку, и по утрам, когда я вставал первым, слышал, как лёд ломается под тающим солнцем. Марфа обустроила всё по уму — полки, мешочки с травами, котёл, обеденный уголок. Иногда по ночам она засыпала у очага, перебирая корешки и сушёные цветы. Я подходил, поправлял одеяло, смотрел на её лицо и чувствовал: вот она — настоящая жизнь. Пусть и в XV веке, но настоящая.

Утром мы вставали рано. Я шёл в лазарет, Марфа — на местный торг: договаривалась с женщинами о травах, обменивала соль на коренья, приносила вести. Наш дом постепенно стал местом, где собирались не только больные, но и те, кому просто нужно было слово, совет, тепло. Люди привыкали. Не все, конечно. Но никто уже не плевал нам вслед — наоборот, стали относиться с уважением и даже благодарностью.

Иногда я устраивал короткие беседы — учил женщин, как пеленать младенцев, как ухаживать за ранами, как распознавать симптомы лихорадки. Писал простые схемы, показывал жестами, рисовал углём на доске. Один мужик, которого я лечил от тяжёлой кишечной хвори, сказал потом, что впервые в жизни понял, зачем мыть руки перед едой. Я тогда хмыкнул — с чего-то же надо начинать.

Я работал много. За зиму случалось всякое — и гнойные абсцессы, и резаные раны, и бронхиты у детей, и тяжёлые роды. Однажды привезли стражника с глубоким ранением от копья — рана в плече, кровь хлестала, кость обнажилась. Работал при свете лучины, зашивал в три слоя, промывал отваром зверобоя и мёда. После того случая слухи дошли до самого архиепископа. Но официально ко мне пока не обращались. Теперь ко мне относились не как к чужаку, а как к лекарю, которому можно доверять. Я стал своим среди новгородцев — не с первого дня, но честным трудом и делом заслужил уважение. Даже самые упрямые начали кивать в знак приветствия, а на торгу иногда подмигивали добродушно — мол, вот идёт наш доктор.

Сложнее всего было учить людей элементарной гигиене. Я потратил неделю, чтобы объяснить двум пожилым женщинам, что воду из реки нельзя пить прямо так, без кипячения. Они кивали, благодарили — а через день я лечил их в лихорадке. Тогда я взял деревянную чашу, налил в неё ресной воды, показал, как она мутнеет при кипячении, как исчезает запах. Люди начали слушать. Немногие. Но начали. А главное — начали спрашивать. И это было важнее всего.

Парень подцепил сыпь, высокую лихорадку, понос и кровь в испражнениях. Я заподозрил дизентерию, срочно изолировал его, промывал, поил отваром из дубовой коры и сушёной черёмухи, сменял подстилки. На четвёртый день он пошёл на поправку. А на пятый его отец, купец Прокофий, пришёл лично — с благодарностью, с дарами, с предложением поставить лавку рядом с лазаретом. Так в доме стало появляться больше муки и соли, а на пороге — меньше настороженных взглядов.

Я даже начал записывать простейшие наблюдения в тетрадку — что помогает, что не помогает, как реагируют люди, сколько дней длится та или иная хворь. Писал ночами, пока Марфа спала. Иногда она просыпалась, садилась рядом и спрашивала:

— Опять пишешь свои тайны?

— Не тайны, — отвечал я. — Просто чтобы потом не забыть. Чтобы другим было легче.

В тот день я как раз закончил промывать гнойную язву на ноге у старого плотника. Дело несложное, но воняло — жуть. Плотник сжимал зубы, а я думал, чем бы залить этот запах, когда во двор вошла Марфа.

— К тебе с печатью, Дима… Из Москвы.

Я вышел и увидел троих. Один — высокий, с кожаным тубусом. Второй — молчаливый, в кольчуге. Третий держал под уздцы лошадь. И все трое смотрели на меня, как на того, кому вот-вот скажут нечто важное.

— Дмитрий, фельдшер из новгородской земли? — спросил высокий, не раскрывая тубус.

— Да. Я.

— Я — дьяк Василий Лопас. Прибыл по приказу Великого князя Московского. Вам надлежит немедленно прибыть в Москву. Лично ко двору. О цели будет сообщено позже.

Я кивнул. Внутри всё сжалось. Марфа застыла рядом.

— Сколько есть времени на сборы? — спросил я.

— Минимум. Выезд сегодня же. Ваше имущество — по возможности. Разрешено взять спутницу.

Марфа ничего не сказала. Но я почувствовал, как её рука сжала мою. Крепко. До боли. Я выдохнул.

— Хорошо. Я поеду. Но Марфа — со мной. Или никуда.

Дьяк не стал спорить. Только записал что-то в свитке. Ушёл, сказав: «Кони будут ждать у моста до заката.»

До вечера мы собирались. Я переложил свои записи, травы, несколько инструментов в походный мешок. Медицинская сумка осталась при мне — старая, потертая, но надёжная. В ней был весь мой прежний мир. Марфа быстро засолила мясо, сшила нам по паре новых онуч и, как обычно, предусмотрела всё, что я бы забыл. Она не плакала. Но я знал — ей страшно. Мне — тоже. Мы молчали.

Когда я обошёл лазарет в последний раз, к нам пришли староста, пара пациентов, один послушник. Принесли краюху хлеба, пучок сушёных ромашек и просто сказали: «Возвращайся.» А один мужик, у которого я спас сына от заражения, всучил мне свой оберег из бересты. Я не стал отказываться.

К вечеру мы стояли на пороге.

— Готов? — спросила она, не глядя.

— Нет. Но едем.

Мы уехали в ночь. За спиной остался Новгород — уже не вольный, уже не мой. А впереди — Москва. И встреча с человеком, который меня вызывал. Иваном Третьим. Великим князем.

И где-то внутри я чувствовал, что назад дороги не будет.

Москва была далеко. По времени, по расстоянию, по духу. Мы выехали в ночь, и я сразу почувствовал — путь будет не из лёгких. Конь подо мной был добротный, крепкий. Марфа ехала рядом, на лошади чуть ниже ростом, в тёплом платке и с повязанными мешками за спиной. Позади — двое воинов, оба молчаливые, как камень. Один с бородой, другой гладко выбрит, с настороженным взглядом, часто вздыхающий при попадании колес повозки в дорожные ухабы. Ни лишнего слова, ни улыбки. Только кивки да команды.