Меня ввели в палату с высокими потолками. Там стояли трое. Иван III — во главе. Слева — седой мужчина в одежде, похожей на монашескую, но с красным подбоем. Справа — знакомый мне московский лекарь, тот, что был вчера. Лицо у него было каменное, глаза — прищуренные, как у волка.

— Это он, что спас Павла? — спросил седой.

— Он, — ответил Иван. — Дмитрий. Лекарь из новгородских земель.

— Не лекарь. Фельдшер, — уточнил я. — Так у нас называли.

Седой прищурился.

— А у нас фельдшеров не бывало. Ни в книгах, ни в делах. Ты шарлатан?

— Я — знающий человек. Спас не одного. И не ради славы. Ради жизни.

Московский лекарь шагнул вперёд.

— С позволения государя. Его методы — опасны. Он режет, травит, мешает вещества, о которых никто не ведал. Кто даст слово, что это не колдовство?

Я посмотрел на князя, не мигая.

— Если вы зовёте на помощь — вам нужна помощь, а не рассказы. Если вам нужны слова, пусть говорят монахи. Если нужна жизнь — позовите меня.

Иван поднял руку.

— Он спас моего племянника. Пока вы молились над раной и делали непонятные примочки— он действовал. С этого дня он будет под моей защитой. Но проверку пройти обязан.

— Какую? — спросил я.

— В народ пойдёшь. Если там огромную пользу принесёшь — бояре поверят в тебя как в лекаря и отстанут. А если навредишь — сам уйдёшь. Навсегда.

Так я получил разрешение лечить. Но не в палатах и не среди господ, а среди простого люда. Меня отправили в дальнюю слободу — место сыроватое, холодное, с избами из бревен. Марфа поехала со мной, ни на миг не усомнившись. Пока я договаривался с охраной и получал мешки с сушёными травами, она собирала наши узлы, вязанки с одеялами, котёл и мешок с солью. Мы ехали на телеге, запряжённой лошадью, всю дорогу молча, только иногда она спрашивала, как обстоят дела с моей спиной. Удивительно, но боли почти не было.

Слобода встретила нас вьюжной тишиной. Избы, укутанные снегом, из труб валил дым, дети босиком бегали по насту, словно закалённые. Первым ко мне подошёл староста, хмурый, с красными руками.

— Это и есть тот, кто родича князя от смерти спас?

— Я. Теперь вот буду здесь вас лечить.

Он молча махнул рукой.

На новом месте было всё: лихорадки, нарывы, чахотка, ожоги. Я работал. Целыми днями. Мыл руки снегом, кипятил воду на дворе, вытаскивал зубы щипцами, варил отвары. Люди смотрели с опаской, но если кому помог — уже меняли своё отношение. Марфа в это время помогала мне молча: перебирала травы, ставила воду, приносила тёплые ткани. Однажды женщина привела сына — с отёком горла, почти задохнулся. Я успел — и после этого к нашей избе выстроилась очередь.

Некоторые приходили с самыми разными болячками: кто с проказой, кто с головными болями, кто с болью в костях после падений. Я делал всё, что мог. Наливал согревающие настойки, натирал суставы еловой смолой, ставил припарки. Одному старцу, с которого не сходила горячка, я сварил старый рецепт на чабреце и сушеной вишне. На третий день он встал сам, взял топор и пошёл колоть дрова. Пришёл потом — дал вяленого гуся.

На третьей неделе ко мне в понике принесли девочку. Пять лет. Синюшная, не дышит. Я откачал её — приёмом, что знал ещё с практики в скорой. Разжал челюсть, продувал, надавливал, пока она не закашляла. Мать упала в снег в слезах. А староста впервые взял меня за плечо и сказал: «Свой ты. Как бы тебя там ни называли.»

С этого дня всё переменилось. Меня стали звать «доктором», приносили молоко, мясо, яйца. Кто-то даже дал кракоузы. Один плотник починил дверь, не спросив платы. Я понял: этот экзамен я сдал. А ещё понял, что Марфа — не просто спутница. Она теперь — половина моего дела.

Мы стали завоёвывать доверие. Я начал учить: как кипятить воду, как пеленать ребёнка, чтоб не замерзал; как обрабатывать рану — не зола, а чистая ткань и соль. Люди слушали. Не сразу, но слушали.

Через месяц меня снова вызвали в терем. Иван смотрел не так, как раньше. Но до того, как я вошёл, я услышал, как он говорил с кем-то за дверью — голос боярина, глухой, уверенный.

— Государь, нельзя так просто его пускать в сердце Москвы. Он не наш, он не по нашим правилам и устоям всё делает.

— А по каким он спас моего родича? — отозвался Иван.

— Слухи разносятся, мол, лечит людей, как по воле Божьей. Но кто поручится, что завтра он не наделает беды?

— Он уже спас больше, чем некоторые из вас за всю жизнь. Я слежу. Если оступится — сам выдворю. Но пока он работает — он под моей защитой.

Голоса смолкли, и меня впустили.

— Слухи идут. Люди о тебе говорят — мол, работаешь отлично, с огоньком, и невероятно полезно.

Я кивнул.

— Тогда слушай. У меня для тебя есть новое дело. Большое. Сложное. И очень опасное.

Я только вздохнул. А внутри — всё сжалось. Это был лишь первый этап. А дальше будет труднее.

В тот день, когда я вновь вошёл в терем, небо над Москвой было низким и серым. С утра валил сырой снег, к полудню он сменился редким дождём, будто сама погода не могла определиться — зима ли, весна ли. Двор был покрыт слоем тающего льда, под ногами хлюпало, в углах стояли лужи, и от стен пахло сыростью и камнем. Город шумел — где-то звонили колокола, гудели рынки, ругались люди.

Я прошёл через ворота, предъявил грамоту, и меня снова впустили. Дьяк, тот самый, с бритым подбородком и острым взглядом, вывел меня по знакомым коридорам, но теперь всё казалось более мрачным. Вдоль стен стояли гвардейцы в кафтанах цвета вороньего крыла, с алыми поясами. Один из них, не поворачивая головы, прошептал:

— Говорят, ты девчонку с того света вернул. Это правда?

Я не ответил. Лишь кивнул.

Меня провели в верхнюю палату — большую, светлую, с полами, устланными соломой и пёстрыми половиками. Окна были затянуты промасленным холстом, в углу теплилась жаровня. Иван III стоял у карты, разложенной на столе. Его руки были сцеплены за спиной. Рядом — двое: один из них тот самый боярин, что не доверял мне, другой — незнакомец с лицом восточного типа, в меховом халате.

— Дмитрий, — начал князь, не оборачиваясь, — ты справился со слободой. Это видят все. Теперь задание иное. Не проще.

Я стоял, молчал.

— В одной из приграничных волостей, в южной земле, близ Крапивны, вспыхнул мор. Не как чума, но смерть ходит быстрая. Люди падают, глаза красные, горло гниёт, тело — в жару. Наши лекари не помогают. Я посылаю туда людей — и тебя. В качестве главного.

— Сколько времени есть? — спросил я.

— Неделя, может больше — и волость опустеет.

Я кивнул. Иван повернулся ко мне. В его лице не было ни жалости, ни тревоги — только усталость и холодная решимость.

— Тебе даются подмога, люди, лошади. Возьмёшь с собой всё, что потребуется. Хоть мешок трав — хоть топор. Но знай: если ты там сделаешь то, что сделал в Москве — ты не просто останешься здесь. Ты поднимешься выше.

Я поклонился.

— Буду делать, что умею.

— И ещё. Если начнётся мятеж — успокой. Если начнут винить власть — присеки. Сейчас не время для волнений. Сейчас — время действия.

На выходе ко мне подошёл молодой воин, с хитрым лицом.

— Мне поручено ехать с тобой. Я — Трофим. Ты лечишь, я — режу, если нужно. Говорят, ты колдуешь.

— Говорят, — ответил я, — а ты думай сам.

Мы покинули Кремль к вечеру. Марфа ждала уже собранная. Она не спрашивала, куда — только посмотрела в глаза и молча передала мне тёплый платок и мешочек с травами. Я взял её за руку. Молча. Мы поехали.

Нас ждал новый путь — на юг. К людям, к слухам, к страху. Но я знал, что мы со всем справимся. Только теперь я был уже не чуждым этому времени и миру. Я стал его частью.

Дорога на юг встретила нас сыростью и вязкой тишиной. Снег уже слежался, но ещё не ушёл — белыми пятнами лежал в тенях и под кустами. Дороги были разбиты, местами в колеях стояла вода. Деревья скрипели, ветер дул с востока — холодный, с запахом прелости. Марфа куталась в платок, я натягивал ворот. Трофим ехал рядом молча, иногда осматривал лес, держась рукой за рукоять ножа.