Когда настал черёд медицины, я доложил: запасы держатся, раненые идут на поправку, но потребуются чистая ткань, маковый отвар и ещё немного дубовой коры. Никто не возражал, всё было записано и поручено.

Обстановка была тревожной, но управляемой — чувствовалось, что все ждали решающего шага от противника, и никто не хотел оказаться к нему неготовым.

— Медицинская служба работает без сбоев. Но нужно держать в запасе ещё хотя бы десяток помощников, — сказал я. — Пусть будут готовы к носилкам, перевязкам, эвакуации.

— К утру люди будут, — высказался один из тысячников.

Обсудили ещё важное: поощрение тех, кто показал себя лучше остальных. И договорились о дополнительной проверке охраны лагеря — после случая со шпионами нельзя терять бдительность.

Когда летучка закончилась, я вышел в тишину. Лагерь дышал ночной жизнью. Гудели голоса в отдалённых шатрах, потрескивали угли в кострах. Всё шло своим чередом — под контролем. Но я чувствовал: гроза близко. И к ней нужно быть готовым.

Прошло больше трёх недель с момента сражения. В лагере работа не утихала — бинты сушились на верёвках, травы настаивались в котелках, санинструкторы повторяли приёмы под руководством опытных помощников. Врачи были на ногах с утра до ночи. Тот, кого мы оперировали после тяжёлой черепно-мозговой травмы, уже начал вставать и понемногу передвигаться. В основном он всё ещё спал, но в его взгляде уже появилась уверенность.

В лагерь прибыл обоз из Москвы: с провизией, тканями для перевязок, новыми копьями, стрелами и тюками с высушенными травами — подорожник, зверобой, календула, ромашка. Это был долгожданный знак поддержки.

Вечером, у костра, мы сидели молча: я, Тимур, Артемий и Ярополк. Пламя отражалось в их глазах. Ярополк, глядя в огонь, неожиданно заговорил:

— Когда у тебя на руках кто-то умирает... — Он запнулся. — Это ведь невыносимо? Как ты с этим живёшь?

Вопрос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась внутренняя боль, накопившаяся за последнее время.

Я медленно кивнул, выбирая слова:

— Был один случай, давным-давно, в тех краях, где я когда-то жил. Мальчик, лет семи. Пошёл играть к реке и утонул. Его вытащили, но поздно. Я делал всё, что умел, всё, чему научен. Но не спас.

Я посмотрел на Ярополка.

— Тогда мне показалось, что земля уходит из-под ног. Я винил себя, переосмысливал, учился. Но понял одно — пока есть хоть один шанс, хоть крошечный, за жизнь нужно бороться. До конца. А если не смог спасти — надо отпустить. Не забыть, нет. Просто отпустить. И идти дальше. Чтобы спасти следующего.

Мы молчали. Только потрескивали угли в костре. В этой тишине было больше смысла, чем в тысячах слов.

День начался с привычной суеты. Я с самого утра проверял, как чувствуют себя выздоравливающие, как продвигается варка отваров и насколько справляются ученики с порученными задачами. Всё шло по заведённому распорядку. Но вскоре появилось нечто новое.

Хреся. Женщина лет тридцати с небольшим, бойкая, звонкоголосая, с дерзким огоньком в глазах и руками, которые с первых же минут нашли себе дело. Она пришла с обозом из Москвы, тем самым, что прибыл в прошлом. Сама подошла и, не дождавшись вопросов, заявила:

— Я тут останусь. Видела, что делаете. Руки есть, голова есть. А значит, и польза будет.

Она сразу взялась за дело. Уже через час проверяла готовность отваров у костра.

— Готовность отваров проверяю, можно уже снимать, — сказала она, не оглядываясь, когда я подошёл. Говорила уверенно, как человек, привыкший к труду.

Хреся оказалась не просто помощницей. Она быстро стала голосом лагеря. Подпинывала медлящих, кричала на ленивых, хвалила старательных. Её громкий голос был слышен даже в самой дальней части стана.

— А ну-ка, живее, не лаптем щи хлебаем! — кричала она юнцам, таскающим воду.

Тимур с усмешкой заметил: — Вторая ты. Только погромче.

Я лишь кивнул. С такой женщиной порядок будет.

К вечеру она уже наизусть знала, где какие коренья лежат, что в каком котелке варится, кому из раненых какой отвар положен. Ученики слушались её не меньше, чем меня.

— Удивительная, — сказал Артемий. — Словно всю жизнь в лазарете провела.

— Может, и правда провела — ответил я. — Да только не в нашем. В тех местах, где я раньше жил, давным-давно, таких, как она, звали старшими по смене. Самым деловым людям многое доверяли.

Ночью, сидя у костра, я подумал, как хорошо, что судьба сводит нас с такими людьми. Не силами едиными, но характером и решимостью держится земля русская. И пусть впереди ещё многое, с такими, как Хреся, Тимур, Артемий, Ярополк — справимся.

И костёр в ту ночь горел особенно ярко. Будто знал, что вокруг него собрались те, кто не отступит.

Жара не спадала уже неделю. Воздух стоял, как кипящий мёд — густой, душный, пыльный. Даже мухи двигались вяло, а солдаты ходили без шлемов, прикрываясь от солнца мокрыми тряпками. Из земли тянуло сухим теплом, кони фыркали, сбрасывая назойливых оводов. За рекой по вечерам поднималась мгла — дым от костров наших и соседских станов.

Стан жил в чётком ритме. Всё было рассчитано: дозоры, смены, подвоз воды, вывоз раненых. Противник превосходил нас втрое, и потому каждое решение подчинялось главному — сохранить людей. Без геройства, без лишней рубки, а только выживание. Хреся держала лазарет как воевода лагерь: точно, резко, без сантиментов.

— Живее, люди! Пока болтаете, раненые заживо гниют! — её голос звучал, как команда барабана.

Из дозорной вышки прозвучал сигнал. Совет собрали тут же. Микулин склонился над картой:

— Идут. До нас — полдня ходу. У них восемь тысяч. У нас — три. В лоб — глупо. В манёвре — шанс.

Микулин продолжал, не глядя на нас:

— Засада выставлена. Отряд лучших стрелков занял дубраву у протоки. Они не задерживают — стреляют и отступают. Лодки спрятаны на реке. Возвращаются по воде. Задача — сбить передовой темп, заставить Ахмата перестроиться.

— С правого берега пойдут конники, — продолжил Микулин. — Пятьсот отборных. В нужный момент ударят по флангу, когда враг втянется. Цель — не победа, а дезориентация. Шум, паника, уход.

Мы кивали. Здесь не было места самоуверенности. Только расчёт.

Когда враг подошёл — мы были готовы. Всё работало как часы.

Сначала — пыль. Затем — кони, фланговая разведка. Они шли, как лавина. Но попали под стрелы. Засада сработала. Первый залп снёс передний ряд татар — кони взвились, всадники покатились по склону. Второй залп добил тех, кто пытался выровнять строй. Только после третьего залпа стрелки начали отход. Враг был сбит с толку и на время полностью потерял темп наступления. Враг начал разворачиваться, растерял темп. Тогда наши конники ударили с фланга. Короткий наскок, крики, пыль — и исчезли в лесу. Пахом, командующий засадой, потом скажет: "Потерь — минимально. Урон — достаточен. Время — выиграно."

А у нас началась первая волна раненых. Хреся держала лазарет так, будто от неё зависел фронт. И зависел. Тимур и Артемий работали рядом со мной, не разгибаясь. Тимур таскал носилки, Артемий перевязывал, клал под голову тряпки, держал за руки кричащих от боли.

— Не реви! — крикнула Хреся на молодого ученика. — Тут умирать некогда! Работать надо!

Я зашивал без пауз. Болты, копья, ожоги. Но тяжёлых было меньше, чем мы боялись. Мы вытягивали всех, кого можно.

Ближе к полудню враг пошёл в лоб. Но уже поздно — все наши укрепления были заняты. Щиты, частокол, запас стрел, подвоз воды. Лучники стреляли сверху — точно. Мы стояли на высоте, а подступы — мягкая почва, сбивающая коней. Враг вяз в грязи и падал под град стрел.

В атаку мы не рвались — мы стояли, как стена.

Когда они попытались обойти слева — наткнулись на капкан: третья линия пехоты, скрытая в перелеске. Триста бойцов. За полчаса — минус сотня врагов. Сами — только двадцать раненых и семеро погибших.