Желай доброго утра отцу, своим друзьям и товарищам, с любовью, не холодно, без всяких мыслей, но чувствуй, что ты их любишь и действительно желаешь им добра.

Садись учиться с твердым намерением быть внимательным и старательным, чтобы не тратить зря времени, но пользоваться всякою минутою… Всегда, кончив урок, спрашивай у себя, что ты узнал нового или чему научился? Если ты ничего не узнал, ничему не научился в этот урок, то он потерян: ты не исполнил своей должности и огорчил родителя. Выходя из учебной комнаты, находишь новые должности для исполнения: ты обязан вести себя хорошо не только с родителем, но и со всеми домашними: быть не грубым, а приветливым и кротким; никого не оскорблять, но всем оказывать доброе расположение. В тебе уже есть порок, излишняя горячность, в которой ты можешь сделать и наговорить много непристойного: удерживайся, преодолевай эту горячность и молчи, когда тебе хотелось бы браниться. Увидишь, что это возможно и даже нетрудно!

Начав и кончи день сердечною молитвою: благодари Бога, если ты хорошо провел день; кайся, если худо учился или кого оскорбил… Каждую ночь закрывай глаза и каждое утро открывай их с искренним желанием, чтобы отец и твоя совесть могли быть довольны тобою.

Милый Степушка! Ты знаешь, что я люблю тебя: старайся же, чтобы эта любовь была для меня счастьем, а не страданием. Октябрь 1905 года…»

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Сентябрь – октябрь 1911 года

Пассажирский поезд Владивосток – Санкт-Петербург приближался к столице ранним утром. Чем ближе подъезжал он к Московскому вокзалу, тем серьезнее и задумчивее становилось лицо вице-унтер-офицера Степана Пашкова. В душу закрадывалась невольная тревога, сильнее сжималось сердце.

«Что ждет меня на пороге вступления в неведомую юнкерскую жизнь? – думал он, рассматривая проплывающие мимо пригороды столицы. – Как встретит меня легендарная и таинственная Славная Школа?»

Все эти грустные мысли сразу же улетучились, как только Степан, привычным жестом поправив свой уставной штык, ступил на платформу вокзала. Шум и гам Петербурга, несущийся отовсюду, в первый момент оглушил кадета, отвыкшего за время отпуска от городской суеты.

– Извозчик! – как можно более грубым голосом крикнул он, выйдя на площадь.

Увидев рослого мальчугана в военной форме, извозчики не торопясь о чем-то посовещались и только после этого один из них откликнулся.

– Куда прикажете, барин?

– На Лермонтовский проспект! – хриплым от волнения голосом приказал Степан.

Впервые оказавшись в столице, он с интересом разглядывал широкие улицы и проспекты, мимо которых проезжал.

Только через три четверти часа, проехав мимо Балтийского вокзала через Обводный канал, из которого пахнуло затхлым, совсем не столичным запахом, пролетка, тарахтя по брусчатке, выехала на пустынный Лермонтовский проспект, с правой стороны которого вытянулось длинное трехэтажное здание. Над его фронтоном, под орлом, широко раскинувшим крылья, Степан прочитал надпись, заставившую сильнее забиться сердце: «Николаевское кавалерийское училище».

Невольная жуть перед будущим вновь охватила его.

«Что ждет меня в стенах Славной Школы?» – думал Степан, направляясь к подъезду. Уж больно много необычного и пугающего слышал он о нравах, существующих в этом учебном заведении.

Однако отступать было поздно и недостойно кадета, мечтавшего о ратной славе. Стукнула входная дверь, звякнул где-то над головой колокольчик, и он, осторожно озираясь по сторонам, вошел в просторный вестибюль главного гнезда императорской конницы, откуда вылетело немало славных орлов русской кавалерии.

Мраморная в два марша лестница вела наверх; под нею виднелась стеклянная дверь в белую залу с колоннами.

Никого не видя и не зная, куда идти дальше, кадет нерешительно остановился.

– Здравия желаю, господин юнкер, – раздался позади него негромкий и солидный бас. Он обернулся на это странное приветствие, так не соответствующее его положению, и оказался перед высоким представительным швейцаром.

– Здравствуй…

– Дозвольте мне ваш штычек, а то с ним наверху у нас не полагается… господа «корнеты» старшего курса обижаться будут, ну и вас неприятности постигнут-с, – многозначительным тоном вполголоса продолжал швейцар.

Оказывается, штык, которым кадеты гордились, как символом строевой роты, считался в глазах юнкеров Славной Школы знаком пехотного звания, и появиться с ним среди завзятых кавалеристов, каковыми считали себя они, было непростительной дерзостью со стороны новоявленного кадета и явным нарушением традиций.

Сняв штык и шинель, Степан передал их швейцару и с чемоданом в руке стал подниматься по лестнице. Но едва только поставил ногу на первую ступеньку, как был остановлен командным и очень строгим голосом сверху:

– Куда, молодой? Назад…

Степан замер на месте. Беспомощно взглянул на рослого, плотного телосложения юношу с тонкими, благородными чертами лица. На его коротко стриженной голове лихо сидела фуражка с алой тульей, алой выпушкой и с алым околышем с темно-зелеными выпушками. Защитного цвета двубортный, лацканного покроя мундир, с настяжным алым лацканом, и синие рейтузы с красным кантом, опоясывала кожаная портупея с ремнем, к которому крепилась боевая шашка. Этот великолепный кавалерийский наряд дополняли мягкие лакированные сапоги, на которых чудесным серебряным звоном звучали шпоры, хотя их владелец стоял совершенно неподвижно.

– Эта лестница… для господ «корнетов» старшего курса, – сказал он, нахмурившись. – А это для вас, – многозначительно ухмыльнувшись, он показал пальцем на другую сторону лестницы.

Кадет собрался было идти по указанному адресу, когда его остановил неожиданный вопрос:

– Мое имя и отчество?

– Не могу знать, господин «корнет», я только что приехал.

– К-а-а-к… – вскрикнул тот возмущенно и даже покачнулся от негодования. – Вы уже две минуты в Школе и до сих пор не знаете моего имени и отчества? Вы что же это, молодой?.. Совсем не интересуетесь службой? Или, может быть, вы ошиблись адресом и шли как все шпаки в университет? – закончил он презрительным тоном.

– Никак нет, господин юнкер, я только что прибыл в Школу и… еще слаб по службе…

– А-а-а… – величественно смягчился незнакомец, – вы, я вижу, молодой, обещаете стать отчетливым сугубцем… это хорошо, это приятно. А чтобы в следующий раз вы не попали впросак, напоминаю, что я для вас – господин «благородный корнет» Викентий Павлович Своевский, – при этих словах юнкер щелкнул каблуками и холл наполнился нежным металлическим звоном, от которого сладко сжалось сердце юного кадета.

– Я вижу, что мы с вами одну кадетку заканчивали, – пристально взглянув на погоны кадета, сказал Своевский, – поэтому можете доложить своему взводному вахмистру, что в моем лице вы уже имеете своего «дядьку». Скажу откровенно – вы мне чем-то понравились. А теперь пожалуйте же за мной…

«Корнет» круто повернулся и, позванивая шпорами, неторопливо зашагал по лестнице. Степан на почтительном расстоянии последовал за ним. Проходя по просторному залу второго этажа, он услышал, как к слитному гулу многих голосов, шедшему из-за приоткрытых дверей дортуара, такому привычному для кадетского уха, примешивался какой-то загадочный звон.

«Так это же шпоры поют!..» – мелькнула в голове кадета радостная догадка, и на душе сразу стало тепло и весело.

Своевский провел его до дежурной комнаты, где за высокой старинной конторкой сидел рослый, широкоплечий ротмистр.

– Подойдете к ротмистру Панаеву строевым шагом, – предупредил он.

Услышав знакомую фамилию, озвученную когда-то отцом, Степан не придал этому особого значения. Мало ли одинаковых фамилий на свете.

Пройдя в дежурку четким строевым шагом, он, вытянувшись во фрунт и взяв под козырек, доложил:

– Господин ротмистр, окончивший курс Омского кадетского корпуса вице-унтер-офицер Степан Пашков честь имеет явиться по случаю прибытия в училище.