– Шашки в ножны! На молитву шапки долой!

Протоиерей вышел вперед:

– Сложите пальцы правой руки для крестного знамения и поднимите их вверх, – торжественно произнес он, – повторяйте за мной слова присяги: «Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Господом, пред святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить…»

Степан всеми фибрами души впитывал слова военной присяги и самозабвенно повторял их вслед за священником:

– Я, Степан Пашков, обещаюсь и клянусь Всемогущим Господом, пред святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к высокому его императорского величества самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенный и впредь узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять.

Его императорского величества государства и земель его врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к его императорского величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же его императорского величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным над мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать – от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному юнкеру надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог всемогущий. В заключение сей клятвы целую слова и крест спасителя моего.

Аминь!

Звонкими юношескими голосами юнкера и казаки повторяли после каждого абзаца присяги:

– Клянусь! Клянусь!

– Поздравляем вас, господа сугубцы, с принятием присяги, – радостно встретили Степана и Терентия их «дядьки» Своевский и Веселов.

– С сего дня вы стали уже настоящими воинскими чинами, со всеми вытекающими из этого последствиями, – погасив на лице радостное выражение лица, строго объявил Веселов, – теперь перед вами открыты лишь два пути – либо вы должны кончать училище и быть произведенными в офицеры, либо же закончить военную службу солдатом с отчислением в полк вольноопределяющимся. Третьего не дано! С этого дня ваши проступки, считавшиеся в корпусе мальчишеской шалостью, теперь будут рассматриваться как преступления, предусматриваемые Воинским Уставом о наказаниях и в более мелких случаях Уставом дисциплинарным.

– Но есть и благие вести, – решил подсластить пилюлю Своевский, – с этого знаменательного дня вам будет исчисляться срок службы, влияющий на пенсию. Не менее значимым для вас является и тот факт, что с сего дня для господ «благородных корнетов» вы уже не случайные молодые люди, какими были раньше, а члены одной дружной и сплоченной кавалерийской семьи!

– Семьи, в которой священным девизом стали слова: «И были вечными друзьями – солдат, корнет и генерал!», – добавил Веселов.

– Теперь не только на территории училища, но и в отпуске вы должны с честью нести высокое звание юнкера Славной Школы! – деловым тоном промолвил Своевский. – Как вы, наверное, догадываетесь, только ввиду нашего «корявого вида» и во избежание поругания Школы до принятия присяги отпуск вам не предоставлялся, именно поэтому ваш первый выход в город должен пройти без единого замечания…

– Иначе вам не видать отпусков, как своих ушей! – угрожающе добавил Веселов.

– Да что с ними может случиться? – снисходительно воскликнул Своевский, – ведь на нашу традиционную церемонию в цирке Чинезели они пойдут под присмотром.

– Что это за церемония? – спросил удивленно Степан.

– Я слышал от отца, что на этом представлении будет кто-то из императорской фамилии, – хриплым от волнения голосом промолвил Терентий.

– Возможно, кто-то из высокопоставленных выпускников Школы и будет, – снисходительно взглянув на сугубцев, ответил Своевский, – но главным там по славной традиции нашей Славной Школы будет наш «земной бог!»

– Кто, кто? – почти в один голос спросили друзья.

– Не спешите вперед батьки в пекло! – назидательно воскликнул Веселов, – в цирке все и узнаете.

Вечером под неусыпным конвоем «дядек» Степан и Терентий на извозчике подъехали к ярко освещенному подъезду цирка, огромная афиша которого извещала о том, что каждый вечер на манеже будет представлена трагедия Софокла «Царь Эдип».

Перед входом почти не видно было гражданских, там в основном толпились юнкера, которые вежливо пропускали вперед офицеров с дамами и взрослыми детьми.

Вокруг цирка и у главного входа, к явному удивлению публики, находился усиленный наряд пешей и конной полиции.

Когда Степан вошел под купол цирка, у него при взгляде на зрителей зарябило в глазах. Весь первый ряд цирка и ложи расцвели морем фуражек гвардейской кавалерии и элегантными туалетами офицерских дам. Офицеры и их семьи с улыбками одобрения и напряженного ожидания вглядывались в третий ряд скамей, вдоль которого алыми маками горели бескозырки юнкеров Славной Школы.

Заняв указанные «дядьками» места рядом с «сугубыми товарищами», Степан и Терентий с удивлением рассматривали то блистающие первые ряды, то притихшую серую галерку, заполненную гимназистами и студентами, ожидая вместе со всеми чего-то радостного и необычного.

Вскоре откуда-то сзади донеслась негромкая, но отчетливая команда:

– Юнкера! Встать… смирно!

Весь длинный ряд алых бескозырок и десятки офицеров и дам в ложах поднялись, как один человек. Оркестр заиграл «Марш Школы», дивные звуки которого особой гордостью заполнили сердца юнкеров и ветеранов.

В дверях входа показалась стройная фигура вахмистра Школы, замершая с рукой под козырек. Это была освященная годами и обычаем встреча «земного бога», в которой неизменно, каждый год принимали участие не только юнкера училища, но и офицеры гвардии, бывшие в свое время также «корнетами школы», специально приезжавшие в этот день в цирк Чинезелли со своими дамами и детьми…

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Ноябрь 1911 года

В осенний воскресный день Степан со своим другом Терентием собирались в городской отпуск. Помогал им в этом важном деле вымуштрованный многими поколениями юнкеров лакей Тимошка. Прекрасно зная, что все должно быть безукоризненно: шинель – хорошо пригнана, парадная форма – тщательно выглажена, амуниция – первой свежести, белые перчатки – без одного пятнышка, сапоги и шашка – начищены до блеска, лакей занялся хорошо знакомым ему делом еще накануне.

Когда после завтрака друзья зашли в спальное помещение, все эти предметы одежды и амуниции в лучшем виде уже лежали на их кроватях.

Быстро переодевшись и аккуратно сложив повседневную одежду на тумбочки, юнкера направились к своим «дядькам», которые проводили не только смотр отпускников, но и экзаменовали их по «первоначалке».

Удовлетворенные внешним видом своих подопечных, «корнеты», хитро переглянувшись, начали поочередно задавать самые каверзные вопросы:

– А что у вас, «сугубец» Пашков, находится под «курточкой»[3]? – спросил Своевский.